«Многие из них уже и стали таковыми. И вот с этими-то людьми нам необходимо теперь столковаться. Их мы не имеем права называть не только врагами, но даже и противниками: они – наши товарищи, хотя бы они и отличались от нас некоторыми оттенками мысли» [П: XIII, 20].

Оттенки мысли могут привести к спору, а «спор – отец всех вещей».

«Очень может быть, что мы и в настоящее время вынуждены будем спорить с тем или другим из тех товарищей, которые когда-то выступали „экономистами“ на практике. Но наши возможные споры с ними не должны мешать полному товарищескому сближению между нами. Это сближение является теперь одним из очень важных для нас очередных практических вопросов. Число наших непримиримых врагов, – число сознательных врагов революционных стремлений пролетариата, – с каждым днем растет и не может не расти в возрастающей прогрессии. Перестанем же дробить наши силы» [П: XIII, 21].

Быть может, всего труднее достигнуть единодушия в организационных вопросах, но и тут можно найти общий язык.

«Что касается организационных вопросов, то соглашение здесь, пожалуй, покажется нам гораздо более затруднительным, если мы припомним все те споры, которые велись между „экономистами“ и „политиками“ по поводу „демократизма“ в организации. Но и здесь нам надо начать с „ликвидации“ старых споров, старых полемических увлечений и старых односторонностей» [П: XIII, 22].

Эти елейные примиренческие речи не могли не вызвать жестокого отпора со стороны «твердокаменных». Не без основания Мартов в письме к Аксельроду писал, что больше всего от большевиков достается Плеханову. Но не только от большевиков. Крутой поворот в сторону меньшинства не остался незамеченным либералами, которые расценивали это, как поворот к оппортунизму. Люди, наблюдавшие со стороны, ясно видели, к чему клонится меньшинство. Для Плеханова наступила пора «недоразумений»: то грустных, то забавных, и они были обусловлены тем, что его новая позиция никак не мирилась с теми теоретическими положениями, которые он защищал в течение 20 лет. Отвечая Струве, который видел в статье «Чего не делать» «знаменательный поворот», отвечая ему, он писал:

«Я предлагаю „милому ребенку“ попробовать доказать мне, что, например, содержание книги „К вопросу о развитии монистического взгляда на историю“ хотя бы чуть-чуть, хотя бы на одну йоту противоречит тому, что я говорю в статье „Чего не делать“. Гретхен никогда не докажет этого по той причине, что и нельзя доказать это. Статья „Чего не делать“ представляет собой лишь последовательное применение к частному случаю общих теоретических взглядов, излагаемых и защищаемых Бельтовым» [П: XIII, 38].

Это верно. Не верно только то, что Плеханов молчаливо допускает, будто применение, о котором он говорит – удачное.

Тот принцип целесообразности, от которого он исходит, еще не был достаточен для правильного решения вопроса, к этому надлежало еще прибавить достаточное знание действительных соотношений сил и конкретной обстановки. За недостатком этих знаний Плеханов счел за целесообразное именно то, что менее всего было им, и что, вместо того, чтобы привести к укреплению сил рабочего класса, привело к его крайнему ослаблению и дезорганизации.

О том, что это так, он имел прекрасный случай убедиться, получив много резолюций от разных местных комитетов, которые отмечали то же самое – поворот его вправо, к оппортунизму. Отвечая на одну из таких резолюций, он писал:

«Хотя автор этого письма сам выражается, как видит читатель, несколько „небрежно“, но выписанные мною строки все-таки произвели на меня сильнейшее впечатление. Я стал опасаться, что меня скоро заподозрят в сочувствии к гг. Бернштейну, Мильерану и прочим „критикам Маркса“» [П: XIII, 47].

Если не это, то стремление прикрывать ревизионистов, действительно, видели товарищи, писавшие письма, и не без большого основания, как мы видим. На самом деле, Плеханов продолжал защищаться софизмом. Были экономисты – мы против них боролись, они пришли к ортодоксии – имеет ли смысл теперь бороться и не заключать единство с ними?

«Если бы была возможность закончить это междоусобие таким миром, то мы не заслуживали бы названия серьезных людей, если бы не воспользовались ею. Я убежден, что такая возможность в настоящее время существует в полной мере. Я печатно высказал это убеждение и готов еще и еще раз делать это. Если тот или другой товарищ думает, что я ошибаюсь, то пусть он покажет мне это, пусть он возьмет на себя труд доказать мне, что существующие в нашей среде группы бывших „экономистов“ до сих пор еще чужды точке зрения „ортодоксального“ марксизма. Это будет „вопрос факта“, о котором можно спорить даже с очень большим увлечением, но по поводу которого ни один здоровый человек не упадет на землю, не станет видеть окружающие его предметы „немного криво“ и не закричит: „караул, изменяют принципам!“» [П: XIII, 49 – 50].

Говоря о «вопросе факта», Плеханов лишь замазывал себе самому известные ему «факты». Анархические деяния меньшинства, отношение к партии с «улыбкой авгура», децентралистские стремления оппозиции и борьба с дисциплиной, – все это было не чем иным, как воскрешением «экономизма» в искровском лагере меньшевистской частью ортодоксов; таким образом совершенно естественно, почему не было таких групп, которые были бы чужды ортодоксии – сам ЦО в большинстве своем пришел от ортодоксии к экономизму, по крайней мере, по вопросам организационным на первых порах. Так что прикрытие оппортунистов Плехановым заключалось именно в незамечании этого факта. Вместо того, чтобы разоблачить подобные уклонения в сторону оппортунизма, он упорно переносил вопрос на такую плоскость, где споры в громадной степени должны были стать бесполезными: а не укажешь ли мне старого экономиста – ревизиониста? И так как он оных не находил и даже, наоборот, в «личной беседе» со многими убедился в их чистой ортодоксальности, то и начал громить их противников, которые рассуждают формалистски.

«А я говорю, что мы должны уметь подняться выше формализма, что нам нужно теперь держаться не юридической, а политической точки зрения. В этом состоят наши разногласия.

Человек, сумевший возвыситься над формализмом, рассуждает по существу; человек, сумевший подняться до политической точки зрения, справляется не с уставом, или, вернее, не только с уставом, но и с фактическим положением дел, с данным соотношением сил. А каково у нас в партии это положение? На что указывает нам это соотношение?» [П: XIII, 54].

Интересно, на что? В ответ на это он исповедуется:

«Я принадлежал на съезде партии к большинству, которое, – как это видно из только что вышедших протоколов съезда, – и произвело выборы в партийные центры. Но большинство это было совершенно незначительное большинство. До того незначительное, что когда, на одном из последних заседаний, один из наших перешел к меньшинству, то съезд оказался разделенным на две равные части, – обстоятельство, нашедшее свое выражение в формулировке одной из его резолюций. Выходило, что люди, выбранные одной половиной, должны были руководить всеми. Я тогда же почувствовал, что это было ненормально. Но я еще не знал тогда, к каким практическим неудобствам поведет такая ненормальность. Впоследствии я увидел, что неудобства эти страшно велики, и постарался устранить их, насколько это от меня зависело. Я сделал известную товарищам кооптацию. И для меня очевидно, что наш ЦК обязан поступить таким же образом: он должен принять меры к тому, чтобы явиться выражением всей нашей партии, а не одной только ее части. Это, разумеется, не обязательно с точки зрения устава, но этого несомненно требует интерес дела. И пока это требование не будет исполнено теми, „кому ведать надлежит“, до тех пор наш Центральный Комитет останется, так сказать, эксцентричным. И ему нужно сделаться в самом деле центральным» [П: XIII, 54 – 55].