Принять их арифметику, означало бы изменить состав центральных организаций так, как не ожидал съезд. Естественно, что

«Ленин и слышать не хотел о принятии всех четырех оппозиционных кандидатов» [П: XIX, 380 (курсив мой. – В.В.)].

Но вопрос об улаживании конфликта стоял на очереди, и он, не ожидая уступчивости ни со стороны Ленина, ни его противников, наметил себе новый план передать оппозиции сформировать свой собственный кабинет. Это, конечно, было очень радикально, но на это не могли согласиться ни члены ЦК, ни Ленин.

«Состоявшийся в ноябре 1903 г. съезд Заграничной Лиги Русской Революционной Социал-Демократии довел дело до того, что мы стояли перед открытым расколом. Приходилось из двух зол выбирать меньшее. Я нашел, что меньшим злом будет исполнение требований нашей оппозиции. Ленин и тут не согласился со мной. Результатом нашего разногласия был его выход из редакции „Искры“. Этим выходом он затруднил мое положение в том смысле, что заставил меня безраздельно нести ответственность за уступки „мартовцам“» [П: XIX, 382].

После колебаний и переговоров

«я, наконец, решил поставить твердокаменных перед совершившимся фактом, т.е. произвести кооптацию всех четырех членов литературной оппозиции. Чтобы поскорее покончить с тяжелой для всех и вредной неопределенностью, я поспешил довести о своем решении до сведения оппозиции, несмотря на то, что все обстоятельства дела выяснились для меня довольно поздно вечером» [П: XIX, 383].

Вопрос о кооптации был решен, 26 ноября была произведена эта «бескровная» революция. Плеханов очутился в объятиях новых друзей.

«Мое положение в среде кооптированных редакторов „Искры“ было не сладко» [П: XIX, 386],

– откровенно признается Плеханов. И оно, действительно, было не сладко.

5.

Но вернемся несколько назад. Ленин фактически ушел из редакции 1 ноября, хотя заявление датировано 18 числом. № 52 «Искры» уже вышел без участия Ленина, под единоличной редакцией Плеханова. В этом номере помещена передовая статья «Чего не делать», являющаяся в некотором роде программной статьей, намечающей или, по крайней мере, нащупывающей некую новую линию. Она имеет очень большое значение для понимания эволюции взглядов Плеханова, и нам следует остановиться на ней.

Следует при этом помнить, что появлению этого номера предшествовали опять переговоры. Избранная на съезде редакция в составе Плеханова и Ленина, оставшись на съезде без Мартова, решила временно отложить печатание материалов и извещения о съезде, полагая уладить конфликт. Но, как мы видели выше, конфликт не только не уладился, но разрастался изо дня в день.

После ухода Ленина из редакции 1 ноября Плеханов медлил с выпуском номера, причем написанную им передовую он показал представителю ЦК, который отметил, что печатание этой статьи будет нарушением принятого уговора временно избегать перенесения в печать борьбы и «дрязг». Но Плеханов, очевидно, не замечал никакого нарушения уговора в своей статье, ибо, как свидетельствует тов. Ленин, он еще 10 ноября пишет члену ЦК в ответ на его запрос о судьбе № 52 с извещением:

«Напечатать сообщение о съезде значит: 1) или напечатать о том, что Мартов и другие не участвуют в „Искре“; или 2) отказать в этом Мартову, – и тогда он напечатает об этом в особом листке. В обоих случаях это доводит до сведения публики о расколе, а именно этого нам и надо теперь избегнуть» [Л: 8, 178].

Он «не замечал», – но это нисколько не оправдание. При всем том его статья была началом оглашения «дрязг».

Движение пролетариата в России теперь крепнет, и в связи с этим становится особенно ответственной роль, исполняемая его передовым отрядом. Централистская же организация последнего требует, чтобы члены центров партии были людьми с огромной осмотрительностью.

«Они должны быть, поистине, мудры, как змии», ибо «каждая ошибка, сделанная центром, неизбежно будет распространяться по всей окружности» [П: XIII, 3].

Одно из основных зол, которое, нужно избегать, – это прямолинейность, которая особенно опасна в практической области.

«Она тем более опасна здесь, что легко может быть принята за твердость характера, с которой она на самом деле не имеет ровно ничего общего, гораздо легче уживаясь с обыкновенным упрямством, отнюдь еще не обеспечивающим ни ясности политической мысли, ни твердого стремления к раз намеченной цели: известно ведь, что прямолинейные и упрямые люди часто бывают непостоянны» [П: XIII, 4].

Говоря вообще, – это, быть может, и мудрое правило, но не в применении к конкретному случаю, по поводу которого написана статья. Это было прекрасным доказательством совершеннейшей беспомощности Плеханова; он не мог видеть в нежелании Ленина идти на уступки ничего иного, как только упрямство.

Желая доказать ту совершенно правильную мысль, что в политике не должно быть раз навсегда принятых правил,

«кто хочет стать достойным победы, у того должно оставаться неизменным одно только желание во что бы то ни стало прийти к своей цели. Все остальное у него может и должно быть изменчиво, потому что все остальное имеет для него лишь относительную ценность» [П: XIII, 4].

Плеханов приводит следующий пример о ревизионизме и ревизионистах:

«Представьте себе, что наш центр, – который, разумеется, должен состоять из решительных и непримиримых врагов „ревизионизма“, – имеет дело с одной или несколькими группами таких социал-демократов, которые прежде поддавались влиянию „ревизионизма“ и боролись с „ортодоксами“ во имя „свободы критики“, но теперь увидели ту опасность, которая в нем заключается, признали все основные положения „ортодоксального“ социализма, – марксизма тож, – и теперь только вследствие некоторой непоследовательности и, так сказать, инертности мысли защищают те или другие „догмы“, любезные „ревизионистам“. Как должен отнестись наш центр к таким группам? Предать их анафеме? Исключить их из партии? Это было бы, пожалуй, легко и уж, конечно, как нельзя более „прямолинейно“. Но было ли бы это целесообразно? Другими словами: было ли бы это полезно для единства нашей партии и для борьбы с тем же „ревизионизмом“? Мы думаем, что – нет» [П: XIII, 5].

Это невероятное рассуждение Плеханова было поразительно, если припомнить, что оно явилось ответом на аргументы против экономистов, примкнувших к меньшевикам. На самом деле, конкретно, что было плохого, ежели некоторые экономисты пришли к убеждению, что они ошибались и примкнули к социал-демократам? Ничего не было плохого в самом факте превращения отдельных экономистов, речь шла не об этом, а о том, что экономисты прямо утверждали, что Мартов и К-о после съезда осуществляли то, что экономисты выдвигали на съезде против ортодоксов, а это означало не то, что экономисты пришли, а нечто совсем другое: что Мартовы докатились до них.

Не видеть и не понимать этого можно было лишь при исключительных попечениях о «ликвидации конфликта».

Далее, читая назидание нашему центру, Плеханов пишет:

«Наш центр должен обладать большим запасом воинственности: воинственность необходима ему как представителю революционного класса. Но там, где интересы нашей партии требуют мира, он обязан быть миролюбивым, мягким и уступчивым. Руководитель организованного пролетариата, отстаивающий дело первостепенной важности, он не имеет права поддаваться своим воинственным наклонностям, когда они противоречат политическому расчету» [П: XIII, 5 – 6].

Хорошо, очень хорошо, и даже дальше, когда он говорит:

«Резкость хороша только там, где она уместна. Неуместная же резкость достойна скорее Собакевича, чем „ортодоксального“ социал-демократа» [П: XIII, 6],