Уже по этому отрывку ясно, что меньшинство вело хитрую и тонкую игру с Плехановым. Они старались выработать такие «планы», которые бы усыпили бдительность Плеханова и вполне удовлетворили их требованиям, «интересам, стремлениям и настроениям» их группы. А наивный Плеханов тем временем, думая, что он готовит почву для единства, ставит Ленина в такие условия, когда тот не мог не подписать свое отречение.

Ленин, действительно, в этот день окончательно подписал свое заявление об уходе из редакции, которое гласило:

«Не разделяя мнения члена Совета партии и члена редакции ЦО, Г.В. Плеханова, о том, что в настоящий момент уступка мартовцам и кооптация шестерки полезна в интересах единства партии, я слагаю с себя должность члена Совета партии и члена редакции ЦО.

P.S. Во всяком случае, я отнюдь не отказываюсь от посильной поддержки своей работой новых центральных учреждений партии» [Л: 8, 64].

Как ни хорохорилась оппозиция, как ни гремела о том, что «Ленин разбит», однако этот отказ застиг ее врасплох. Не менее сомнений вызвало оно и у Плеханова. Во всяком случае, вплоть до 26 ноября он не рисковал решить вопрос о кооптации. 25 ноября ЦК прислал в ответ на письмо Старовера от 3 ноября ультиматум. Последнее слово ЦК не понравилось оппозиции. Но прежде, чем ответить ЦК, они вновь обратились того же числа к Плеханову с письмом, где писали:

«Мы еще раз напоминаем Вам, что мы считали бы желательным восстановление старой редакции с предоставлением членам меньшинства ее, в лице вашем и Ленина, полной свободы в изложении своих взглядов. Мы надеемся, что восстановление того органа, в котором мы столько времени работали вместе, совершится рано или поздно, и что Ваши благожелательные попытки достигнуть объединения завершатся успехом. От имени четырех членов бывшей редакции – Старовер» [П: XIX, 382].

Воистину великодушный был народ оппозиция! Они предлагают большинству добровольно превратиться в меньшинство, чтобы пользоваться беспредельной милостью нынешнего меньшинства. Спустя 9 лет Плеханов это прекрасно подметил сам. Но неужели тогда он не приметил такого простого обстоятельства? Несомненно, приметил. Однако такова логика примиренчества – всегда перевешивать направо.

В ответ на это письмо последовала кооптация 26 ноября старой редакции, и вот оппозиция пишет ЦК ответ на ультиматум, в котором сказывается вся зазнавшаяся грубость мелкобуржуазной оппортунистической оппозиции. Они прямо издеваются над ЦК:

«Сообщенное нам тов. Старовером заявление, являющееся ответом на его письма, повергает нас в немалое изумление» [М: Борьба, 51].

В ответ на согласие ЦК кооптировать их в редакцию, «ответ» гремит:

«По этому пункту мы ничего не можем ответить ЦК, так как, с одной стороны, не можем вступить в редакцию помимо приглашения нынешнего редактора „Искры“, а, с другой стороны, ЦК уставом партии не предоставлено раздавать места в ЦО» [М: Борьба, 51].

Все беззастенчивое лицемерие этого заявления особенно хорошо видно, если его сравнить с письмом Мартова, приведенным выше. Пока не пригласили их – они строят планы, как склонить ЦК на согласие, а когда им удалось без ЦК добиться кооптации – независимая мина, беспардонные издевательства. На предложение ЦК одно место в Совете предоставить оппозиции – следует ответ:

«Такое предложение Ц.К-та представлялось бы нам совершенно излишним, так как достаточной гарантией нормального и достойного отправления Советом своей функции при настоящих условиях мы считаем совершенное сегодня тов. Плехановым пополнение редакции ЦО 4-мя бывшими редакторами „Искры“» [М: Борьба, 51].

и т.д. в таком же духе.

Я не без умысла много останавливался на разборе документов и писем, исходивших из лагеря меньшевиков. Они, по-моему, с исключительной очевидностью доказывают, что Плеханов попал в плен к чуждому ему направлению. Чуждому не только по своим организационным понятиям и представлениям, но на первых порах и по более принципиальным вопросам.

4.

Он сам несколько лет спустя возвратился к этому инциденту, и крайне интересно припомнить, как он понимал и толковал свой поступок. Интересно это припомнить теперь, при рассмотрении обсуждаемого нами начала борьбы, так как оценка, данная им, по-нашему мнению, превосходная, хотя и несколько запоздалая.

Комментируя письмо Старовера от 3/ХI, он пишет:

«Старовер говорил в ней не только за себя, но также за Л. Мартова, В. Засулич и П.Б. Аксельрода. Из них Л. Мартов был на II съезде выбран одним из трех редакторов „Искры“, тогда же признанной центральным органом партии, а остальные три лица входили в состав старой редакции того же названия. Л. Мартов объявил, что не войдет в новую редакцию, пока в нее не будут приняты эти лица. Второй пункт ультиматума, заключающегося в письме Старовера, сводился, стало быть, к требованию принять Старовера, Засулич и П. Аксельрода в редакцию ЦО. И это требование объявлялось в том же письме одним из условий, „единственно обеспечивающих партии возможность избежать развития возникших между нами разногласий в хронический конфликт, грозящий самому существованию партии“. Кто же возводил его в ранг такого важного, можно сказать, рокового условия? Те же Старовер, Засулич и Аксельрод, поддержанные Мартовым. Это значит, что Старовер, Засулич и Аксельрод говорили: „или пусть нас выберут в редакцию ЦО, или мы будем поддерживать конфликт, грозящий самому существованию партии“. Излишне доказывать, что такое поведение, вероятно, не заслуживающее похвалы даже и с анархической точки зрения, было достойно всякого порицания с точки зрения социал-демократии. Вот почему я и находился тогда, как сказано выше, в таком настроении, которое выражается словами: хоть плачь!» [П: XIX, 379]

Да, но и при всем этом Плеханов не счел для себя возможным порвать всякие связи с подобными членами партии, а повел разговоры дальше и наткнулся на разговор об «улыбке авгура». Грешили также Аксельрод и Засулич.

«Мне было до последней степени тяжело сознавать, что даже эти заслуженные товарищи, поседевшие под революционным знаменем, способны на такое тяжелое нарушение партийной дисциплины. Лица, с которыми я был близок тогда, могут, надеюсь, засвидетельствовать, как сильно страдал я от этого сознания. Я говорил себе: „если эти заслуженные ветераны способны так страшно грешить против партийной дисциплины, то чего же надо ожидать от неопытных новобранцев? Какую будущность готовят нашей молодой партии такие анархистские склонности?“ Повторяю, мне было совсем не до улыбок» [П: XIX, 379 (курсив мой. – В.В.)].

Мы выше уже видели, по свидетельству Мартова, что Плеханов был «очень удручен», друзья между собой об этом говорили откровенно, и поэтому для них не было ни в какой мере тайной и то, отчего он удручен.

«С этими товарищами, ломившимися теперь в редакцию „Искры“, я не только работал вместе до нашего II съезда. Я был совершенно солидарен с ними, – или, если угодно, они были совершенно солидарны со мной, – на этом съезде по всем вопросам программы. Мы разошлись лишь во время споров о первом § партийного устава. Я отстаивал с Лениным ту его редакцию, которая гласила, что членом партии является всякий, принадлежащий к ее организации. Мне до сих пор кажется, что иного определения и быть не может… поскольку не нарушаются права логики» [П: XIX, 379 – 380 (курсив мой. – В.В.)].

Но, в конце концов, боровшиеся искровцы были единодушны в вопросах тактики.

«Это убеждало меня в том, что для серьезного конфликта нет никакого основания, и что, стало быть, надо как можно скорее уладить хотя и возникший, но неосновательный конфликт. Так как съезд предоставил мне и Ленину право пополнения редакции новыми членами (кооптация), то я предложил немедленно же кооптировать двоих их четырех товарищей, которые, как выше сказано, ломились в редакцию „Искры“. Ленин готов был принять это предложение, но наша „оппозиция“ отклонила его: она находила, что 4 больше 2, и что для нее удобнее будет, если она войдет в редакцию в своем полном числе» [П: XIX, 380 (курсив мой. – В.В.)].