Я не думаю, чтобы все, что рассказано В. Поссе, было верно. Вряд ли Плеханова могло бросить в столь ощутительное смущение восклицание одного лица (как пишет Поссе) или группы анархистов (как вспоминает Сандомирский). Плеханов знал, перед какой аудиторией он говорит, и не мог не ждать отпора со стороны анархистов, но не в этом вопрос. Важно самое существо заявления, и тут, несомненно, Поссе не изменила память. Стоит только вспомнить приведенную выше мною цитату о динамите и гильотине, о предпочтении «пути людей 93 года» перед «путем людей 1 марта», чтобы сказать, что это его мысль, что так он думал издавна, и что в этой мысли громадная революционная заслуга Плеханова. Мысль эта могла казаться столь неожиданной только В. Поссе и могла возмущать лишь таких «гуманных» анархистов, как Г. Сандомирский. Я надеюсь, мне удалось доказать, что этот доклад с приведенными сильными, энергичными формулировками не является не только принципиально новым, но прямо дословно воспроизводит его взгляд на террор, который он не переставал развивать, начиная, по крайней мере, с 1884 года.

3.

В 1903 году революционная волна поднялась так высоко, волнения, стачки, демонстрации так участились, что вопрос о революции становился вопросом дня.

Со своей стороны правительство в ответ на развитие и рост революционного движения усилило репрессии, доведя их до размеров совершенно исключительных. Белый террор в стране свирепствовал с исключительной беспощадностью.

Такое жестокое давление правительства должно было и вызвало взрыв негодования и гнева у сознательной интеллигентской молодежи и среди передовых рабочих. Создалась атмосфера, очень благоприятствующая быстрому росту террористического настроения.

Страстно обсуждался вопрос о том, каков должен быть ответ на белый террор. Ответ эсэров был ясен и, казалось бы, прост:

«на белый террор правительства нужно ответить красным террором»,

– но этот ответ лишь на первый взгляд казался ясным, на самом деле был очень сложен. Впрочем, сложным он казался лишь передовым рабочим, ибо социалисты-революционеры решали его очень просто.

Каков же был ответ социал-демократов?

«Если белый террор является естественным ответом царского правительства на возрастание массового движения рабочих, то новый и усиленный рост массового движения рабочих является необходимым ответом революционной социал-демократии на белый террор царского правительства.

Употребляя слова в их истинном значении, мы прибавим к этому, что теперь настоящий – красный – террорист не тот, кто, вступив в ту или другую „боевую организацию“, совершает покушение на жизнь того или другого помпадура, а тот, кто содействует единственному истинному революционному движению наших дней – массовому движению пролетариата. В самом деле, что такое террор? Это – система действий, имеющих целью устрашить политического врага, распространить ужас в его рядах. Но изо всех неприятных царскому правительству явлений современной русской общественной жизни ни одно не имеет такого опасного значения для него, и ни одно не внушает ему такого ужаса, как именно рост революционного сознания в народной массе. Ведь это правительство потому и старается испугать нас высшей мерой наказания, что наша агитационная деятельность доводит его до высшей степени страха. Ведь оно поэтому и грозит нам, что боится грозной силы массового революционного движения. Вследствие этого революционная агитация в массе и должна быть признана теперь самой страшной для правительства и единственной в самом деле опасной для него разновидностью терроризма» [П: XII, 448].

И опять-таки Плеханов не может и тут не противопоставлять индивидуальный террор социалистов-революционеров массовому террору Французской революции, который и нужно подготовлять широкой агитацией и организацией масс:

«История не знает более страшного терроризма, чем терроризм Великой Французской революции, который выдвинул на историческую сцену настоящих титанов и „божьей грозой“ пронесся над Францией, беспощадно разрушая все остатки „старого режима“. Но чем был этот терроризм? Когда он начался? Откуда черпал он свою гигантскую силу? В чем состояла тактика его сторонников? По справедливому замечанию Малуэ, он начался 14 июля 1789 года взятием Бастилии. Его сила была силой революционного движения народа. Главной отличительной чертой тактики его сторонников было стремление во что бы то ни стало поддерживать и усиливать революционную самодеятельность масс. Этот терроризм вызван был не „разочарованием“ в силе массового движения, а, наоборот, непоколебимой верой в эту силу. Его представители были руководителями французского народа в его героическом единоборстве с соединенными силами европейской реакции. История этого терроризма чрезвычайно поучительна для русского революционера. Но она поучительна именно потому, что непрестанно твердит нам о необходимости подготовлять нашу российскую народную массу ко взятию наших всероссийских бастилий» [П: XII, 449 – 450].

Только агитация в массе дает революции ту силу, которая поможет ей

«не оставить в его (царизма) безобразном здании камня на камне» [П: XII, 450].

Я думаю, взгляды Плеханова на террор столь выяснены, что я мог бы на этом покончить, если бы не еще два чрезвычайно интересных эпизода, относящихся уже к первой половине революции.

Я имею в виду статью Плеханова о терроре в «Vorwärts’е» с особым мнением редакции ЦО германской социал-демократии и то, что изменилось в его позиции по отношению к террору в дни революции 1905 года.

Статью в «Vorwärts’е» он написал после окончания Кенигсбергского процесса, где прокурор использовал так некстати цитату из «Наших разногласий». Г.В. Плеханов восстанавливает там взгляд социал-демократии на террор и развивает уже знакомые нам воззрения в более систематическом виде:

«Наш современный политический порядок ставит влиянию сознательных социалистов на народную массу чрезвычайно много препятствий. Для преодоления этих препятствий необходима трата очень больших материальных средств и моральных усилий. Жизнь выработала у нас целый слой так называемых профессиональных революционеров, т.е. людей, которые посвящают революционной деятельности всю свою жизнь и все свои силы. Эти профессиональные революционеры представляют главный и трудно заменимый фермент революционного брожения в массе. И если бы они занялись „террором“ вместо того, чтобы вести пропаганду и агитацию в рабочей массе, то распространение революционных идей в этой массе, наверное, оттого не прекратилось бы, но шло бы, несомненно, слабее и медленнее.

Поэтому мы осуждаем особенно строго именно террористическую деятельность профессиональных революционеров» [П: XIII, 143 – 144, в другом переводе],

– говорит он; к террору прибегают люди, разочаровавшиеся в массовой работе, ему сочувствуют люди, стоящие далеко от рабочего движения, которым импонируют геройство и самопожертвование террористов.

«Эти люди не знают, что при русских политических условиях деятельность пропагандиста или агитатора требует гораздо больше самоотверженности, чем самое смелее покушение. Это забывают иногда даже западноевропейские социалисты, которые, не одобряя террора, как орудия борьбы, говорят, однако, по временам о наших террористах, как о героях par excellence. Этим они немало вредят нашему делу, делу пролетариата, делу воспитания массы для решительной и радикальной борьбы с царизмом» [П: XIII, 145, в другом переводе].

Повторяю, мысли этой статьи, – как нетрудно судить читателю, – его привычные мысли; мы думаем обратить внимание читателей на примечание редакции «Vorwärts’а», которое сильно окрылило социалистов-революционеров. В примечании говорится о солидарности с точкой зрения Плеханова в целом, но