А пока что, в настоящее время,
«в числе задач одно из самых первых мест занимает, по нашему мнению, организация такого сопротивления предержащим властям, которое, не будучи – пока еще преждевременным – открытым восстанием, вместе с тем обеспечило бы участникам демонстрации возможность давать хорошую сдачу полицейско-казацкой орде» [П: XII, 191].
Теперь, конечно, он ставит демонстрантам скромные задачи защиты себя от полиции, но перспектива вооруженного восстания, которая рисуется ему, как завершение предпринятых демонстраций и организации сопротивления, поразительно интересно и чрезвычайно характерно для Плеханова – революционера эпохи «Искры». Приведенные слова невольно требуют сравнения с его первым во всех отношениях замечательным «стачечным террором»: каждое из двух предложений – интереснейшие попытки сочетать конкретно массовое действие с террором. Впрочем, об этом лишь мимоходом: подробно развивать я не имею возможности здесь. Сама идея стачечного террора была крайне проста и отнюдь не фантастична, как ни в какой мере не была утопией возможность организации обороны демонстрации, которая при росте и развертывании революционного движения не могла не стать начальным фазисом, исходной формой вооруженного восстания; таким образом основная мысль статьи о демонстрациях была совершенно ясна, и схема чрезвычайно проста. И все-таки, несмотря на свою простоту и ясность, она вызвала протесты и возражения, которые особенно усилились после его статьи «Смерть Сипягина».
В этой передовой Плеханов, выражая официальную точку зрения «Искры», оправдывает Карповича и Балмашова, перекладывая всю ответственность за убийство на господствующую политическую систему России, но одновременно не скрывает от себя, какими опасностями угрожает революционному движению возрождение терроризма. Даже люди, казалось бы, не связанные с терроризмом, под влиянием свирепых репрессий и усиления реакции поговаривали о целесообразности террористических действий.
«Опыт 70-х годов показал, что от таких разговоров недалеко и до мысли о „систематическом терроре“. Но тут-то и заключается серьезная опасность для нашего освободительного движения. Если бы это движение стало террористическим, то оно тем самым подорвало бы свою собственную силу» [П: XII, 201].
то понятно, это особенно понятно для пролетариата, которому терроризм принесет несравненно больше вреда, чем какому бы то ни было иному общественному классу, ибо
«состав рабочей армии таков, что для него самым удобным и самым действительным приемом борьбы являются демонстрации и вообще всякого рода массовые уличные движения. Терроризм же доступен для нее лишь при самых редких и исключительных обстоятельствах. При наших нынешних условиях он привел бы к тому, что из нее выделились бы и слились бы с террористами-интеллигентами отдельные личности и группы личностей, вся же остальная масса стала бы гораздо менее активной, вследствие чего только замедлилось бы – если бы не прекратилось совершенно – дело политического воспитания нашего пролетариата и надолго отсрочилось бы падение абсолютизма» [П: XII, 201 – 202].
Терроризм абсолютно вреден не только поэтому: он сугубо вреден тем, что он неизбежно приводит к отрыву партии от масс пролетариата.
«Но такое возбуждение не выдерживает и отдаленного сравнения с возбуждением, вызываемым в рабочих личным непосредственным участием их в массовых уличных движениях. В этом последнем случае возбуждение располагает к самодеятельности, между тем как сочувствие к террористам не только не исключает пассивного отношения к общественной жизни, но даже поддерживает и укрепляет его, приучая население смотреть на революционную партию, как на благодетельную, но постороннюю ему силу, которая сама все делает, сама поразит всех врагов свободы и сама обеспечит торжество революции. Терроризм изолирует революционную партию и тем осуждает ее на поражение» [П: XII, 202],
а изолированная партия рабочего класса погибнет бесславно, ибо
«в наше время тайна политического успеха заключается в искусстве вызывать движение массы. Когда идея политической свободы овладеет у нас всей рабочей массой, – как овладела она уже некоторыми ее слоями, – тогда и у нас будут происходить демонстрации, подобные гельсингфорсской» [П: XII, 203 – 204].
Сегодня эти строки поражают нас своей ясностью и революционной мудростью, но в те дни, как ни ясна была позиция «Искры», она вызывала жестокие нападения со стороны эсэров, а отчасти и со стороны групп, сочувствующих «Искре». Возмущал их и призыв «Искры» к демонстрантам – сопротивляться. Месть за избиение и репрессии, – говорили они, – не дело отдельных отрядов; это дело всей организации, которая должна взять на себя дело мести. Мстить же организации могут, лишь применяя террор – самый действительный, по их мнению, способ и средство мести. И так думали не только социалисты-революционеры – такие упреки посылали «Искре» даже бундовцы («Arbeiterstimme», № 28) – все они обвиняли искровцев в том, что они проповедуют, когда следует действовать, когда нельзя ждать. Понятно, почему Плеханов так резко вел полемику и с таким удовольствием цитировал слова Лаврова, направленные против Ткачева:
«Вы не можете ждать? Слабонервные трусы, вы должны терпеть, пока не сумели вооружиться, не сумели внушить доверие народу. Вы не хотите ждать! Вы не хотите? Право? Так из-за вашего революционного зуда, из-за вашей барской революционной фантазии вы бросите на карту будущность народа? Года через два народ мог бы победить; но вот, видите ли, русской революционной молодежи невтерпеж. Надо сейчас, сию минуту… Нет, если бы самые скептические мнения о вас были верны, я все-таки не верю в существование революционной партии, которая не хочет, не может ждать минуты, когда победа будет возможна, когда победа будет вероятна. Только за народ, только с народом имеете вы право идти в бой» [П: XII, 265 – 266].
Вскоре ростовские стачки показали, до какой степени были правы искровцы – Плеханов – в своих ожиданиях массовых демонстраций. На улицу вышла рабочая масса и естественно в споре со всеми сторонниками немедленной мести позиция «Искры» чрезмерно укрепилась.
Но параллельно с дискуссией на страницах печати шли жестокие схватки и на собраниях, где часто террор бывал одним из главных вопросов спора. У нас имеется два свидетельства об одном и том же (по-видимому) сражении, где Плеханов развивал чрезвычайно интересные соображения о терроре Великой Французской революции. Г. Сандомирский так описывает выступление Плеханова на этом собрании:
«Однажды, полемизируя с анархистами о терроре, Плеханов заявил буквально следующее: Мы вовсе не зарекаемся навсегда от террора. Когда власть очутится в наших руках, мы первым же долгом поставим на Казанской площади виселицу, и Николаю II придется познакомиться с ней… (курсив мой. – В.В.). Эти слова, встреченные аплодисментами со стороны единомышленников, вызвали бурю негодования со стороны противников и крики: – Позор! Якобинцы! Вешатели!».
Очевидно, описывая то же собрание, В. Поссе пишет о самом собрании подробнее:
«Говорит он (Г.В. Плеханов) с продуманной жестикуляцией, говорит красно, точнее пестро: так и сыплются остроты, цитаты, в том числе из Крылова, ссылки на героев Гоголя и Щедрина… Несмотря на это, или именно потому, слушать его было жутко, ибо легкая, шутливая форма особенно ярко оттеняла зловещую жестокость содержания. Нападая на террор социалистов-революционеров, он восхвалял террор Великой Французской революции, террор Робеспьера (курсив мой. – В.В.). Каждый социал-демократ, – говорил Плеханов, – должен быть террористом à la Робеспьер. Мы не станем подобно социалистам-революционерам стрелять теперь в царя и его прислужников, но после победы мы воздвигнем для них гильотину на Казанской площади…
Не успел Плеханов закончить этой фразы, как среди жуткой тишины переполненной залы раздался отчетливый возглас:
– Какая гадость!
Сказано это было громко, но спокойно, убежденно и потому внушительно.
Плеханов побледнел, вернее: посерел и на минуту смешался. Окружавшая Плеханова толпа молодых поклонников и поклонниц поддержала своего учителя неистовыми аплодисментами, а по адресу протестанта понеслись негодующие крики: „Вон, вон его!“.
– Это наверное кто-нибудь из русского консульства, – говорил В.Д. Бонч-Бруевич, в то время ярый поклонник Плеханова.
Но протестантом оказался не служащий русского консульства, а довольно известный революционер Надеждин, старавшийся теорию социал-демократов соединить с практикой социалистов-революционеров.
Обещание Плеханова поставить на Казанской площади гильотину мне очень памятно, так как оно порвало последнюю нить, соединявшую меня с руководителями тогдашней социал-демократии».