«нам кажется, – гласит примечание, – что не потерянная надежда на пролетарское рабочее движение порождает в настоящее время покушения, но приобретенное на опыте убеждение, что рабочее движение, если не прибегнет к этому средству, не будет иметь при царском абсолютизме возможности действительного развития. Нам кажется, что людей, решающихся на такое дело, движет рядом с возмущением, отчаянием против совершенных царскими сыщиками злодеяний, также и надежда, что так, наконец, должен быть и так только и может быть очищен путь для настоящего рабочего движения. Нельзя также не признать, что при настоящем положении вещей в России такой акт, если сам по себе, конечно, не обеспечивает надолго избавления, то, однако, в данный момент облегчает страшный гнет, лежащий у всех на душе, и потерявшим надежду вселяет новую надежду, обесчещенным – чувство восстановленной чести».

Примечание это было продиктовано тем настроением, которое вызвало у западноевропейских социалистов убийство фон Плеве. Огромное значение имело при суждении, разумеется, и незнание сил рабочего класса России, неверие в его мощь и революционную сознательность. Ближайшие же месяцы показали, как правы были русские социал-демократы и насколько недооценивали силы русского пролетариата западноевропейские социал-демократы. Однако примечание это свою долю вреда успело принести. В течение двух месяцев с лишним «Революционная Россия» вела на его основе нападение на социал-демократию.

Но в России разразилась революция, было не до теоретических споров. И вот тут-то и сказался весь якобинский темперамент Плеханова.

Припомнил он свои советы демонстрантам дезорганизовать ряды противников путем «изъятия» начальников, как гражданских, так и военных.

«Тогда еще рано было привлекать внимание читателей к этому шагу, и мы говорили о нем только предположительно. Теперь настала пора говорить о нем, и мы заявляем категорически: дезорганизация правительственной власти, – каких бы „изъятий“ она ни потребовала, – представляет собой, ввиду современной военной техники, совершенно необходимое условие удачного вооруженного восстания. Поэтому революционеры должны уметь дезорганизовать правительственную власть в нужную для них минуту» [П: XIII, 195].

Но как это сделать, минуя метод террора? Можно было предполагать, что Плеханов, так много боровшийся против террора, в самый критический момент также будет советовать «изъять из оборота начальников»… путем агитации. Так и изображали дело социалисты-революционеры, которые имели зуб против Плеханова. Но, на самом деле, Плеханов был бы плохим революционером, если бы не смог в нужный и решительный момент правильно применить свой же собственный метод, по которому лучшим способом борьбы является тот, который дает максимальную пользу при данных конкретных условиях, – пользу для пролетариата, конечно.

«Но дезорганизация неприятеля, очевидно, предполагает ряд таких действий, которые называются у нас террористическими. Стало быть, берясь за оружие, мы изменим свое отношение к террору по той простой причине, что тогда коренным образом изменится и его значение, как приема революционной борьбы. Если бы мы вздумали практиковать его в обыкновенное время, то мы совершенно отклонились бы от своей прямой и самой важной задачи: от агитации в массе. Поэтому мы обыкновенно отвергали его, как нецелесообразный прием борьбы. А в момент восстания он облегчит успешный исход нашей революционной массовой агитации; поэтому, готовясь к восстанию, нам надо будет отвести ему надлежащее, – хотя, как видит читатель, и строго подчиненное, – место в нашем плане военных действий.

В 70-х годах первые проповедники „терроризма“ смотрели на него именно как на дезорганизацию правительственной власти. Они так и называли его дезорганизаторской деятельностью. В течение долгого, очень долгого времени „террор“ дезорганизовал не правительство, а самих революционеров. Во время восстания он дезорганизует врагов революции. И не найдется ни одного социал-демократа, который, откажется прибегнуть к нему в такое время. Кто борется, тот хочет победить; кто хочет победить, тот должен соблюсти те условия, от которых зависит победа.

Это признание чрезвычайно важной роли „дезорганизаторской деятельности“ открывает социал-демократической партии путь для соглашения с разными террористическими группами, уже существующими или могущими возникнуть в ближайшем будущем. Тут опять мы говорим, конечно, не о программном, а о чисто практическом соглашении: ты сделаешь то, между тем как я сделаю вот это; ты захватишь неприятельский обоз, между тем как я нападу на него с такого-то фланга и т.д.» [П: XIII, 195 – 196].

Он жестоко ошибался, – не все социал-демократы понимали столь простые вещи. Его же софракционеры чинили ему препятствия и эти превосходные якобинские советы встретили отклик лишь у большевиков.

Мартов свидетельствует, что в 1905 году

«был момент, когда даже Плеханов, давнишний противник террористических методов, поставил в Совете партии вопрос о соглашении с социалистами-революционерами на предмет террористических актов, вполне целесообразных в данных политических условиях. Соглашение было сорвано лишь вследствие ультиматума Аксельрода и Мартова, заявивших, что они выйдут в таком случае из состава Совета и будут апеллировать к партии. Среди большевистских элементов партии симпатии к террору также возросли, но в общем и целом партия устояла на своей прежней позиции отрицания террора».

Это очень ценное свидетельство Мартова. В нем Плеханов рисуется к тому же, как превосходный диалектик, умеющий руководствоваться не только в теории, но и в вопросах практики интересами революции. Под давлением меньшевиков вопрос был снят с очереди, но он не остался без влияния на его публицистические статьи и выступления.

Отголосков этого можно найти в печатных произведениях 1905 года немало. В «Дневнике» № 3, например, он пишет:

«Газеты на днях сообщали, что в Петербурге одним из предводителей черной сотни выступил какой-то статский советник, сопутствуемый какими-то прилично одетыми господами в цилиндрах. До всей этой прилично и неприлично одетой сволочи нам, разумеется, нет никакого дела. По отношению к ним мы можем признать только один прием: террор» [П: XIII, 350 – 351].

Заметные следы его сохранились в предисловии к 1-му тому собрания его сочинений.

Мы не думаем останавливаться на политической позиции Г.В. Плеханова в первой революции, – это выходит за пределы настоящей главы; однако, умеренность и тактический оппортунизм его этой эпохи ничуть не умалят значения того взгляда на террор, который развивал Плеханов до 1904 года. Свое настоящее завершение и подлинное революционное развитие этот взгляд нашел в тактической системе российского большевизма, а затем и российского коммунизма. В этом смысле В. Чернов и буржуазные писаки, которые в 1917 г., после Октября, бросали Плеханову обвинение в том, что наши воззрения на террор суть развитие его учения, были правы.

Правы были они тогда, когда называли Плеханова якобинцем. В нем было очень много якобинского. Л.Б. Каменев передает слова В.И. Ленина

«В Плеханове живет подлинный якобинец»

– такую высокую похвалу В.И. Ленин воздавал редко кому. Изложенное выше не оставляет ни тени сомнения насчет того, что Плеханов действительно заслужил такое почетное название.

ГЛАВА VI.

ОБ УЛЫБКЕ АВГУРА

(От второго съезда до первой революции)

1.

Быть может, во всей политической биографии Плеханова нет периода более интересного, чем этот маленький промежуток времени от второго съезда до начала первой революции.