Ошибается каждый из них по-своему, но оба эти типа схожи тем, что превращают свою богиню (специалист – «чистую науку», а политик – демократию) в бесплодную девственницу.
«Но политическая свобода еще менее науки может остаться „Христовой невестой“. Она не может не служить житейским нуждам человечества. Кто имеет известные политические права, тот не пользуется ими только по неразумию. Покончив с самодержавием, русская буржуазия естественно будет пользоваться добытыми ею политическими правами всякий раз, когда найдет полезным пользоваться ими. И она будет пользоваться ими не только в том отрицательном смысле, который имеют обыкновенно в виду „чистые политики“. Она не только будет говорить и писать свободно, „не предвидя от сего никаких последствий“, „от редакции не зависящих“, она сделает свои политические права орудием своего экономического благосостояния. Она и заговорит-то о политических правах только тогда, когда поймет важность их как „средства“. А рабочие должны вести себя иначе? Они должны спокойно смотреть, как обделывают свои делишки гг. предприниматели, в руках которых сама свобода превращается в орудие эксплуатации? Или, может быть, рабочим тоже позволительно пользоваться своими правами? А если позволительно, то плохо ли делают люди, старающиеся научить их этому заранее? Ведь между „чистым политиком“ и социалистом разница только в том и заключается, что первый говорит пролетарию (когда находит нужным говорить с ним): „старайся разбить сковывающие тебя цепи рабства, старайся приобрести политические права“, а второй прибавляет: „и умей пользоваться ими, умей, опираясь на них, дать отпор буржуазии“. Вот и все. Где же тут обида политической свободе? И может ли от этого оскорбиться ее честь и помрачиться ее красота?» [П: III, 407].
Не может, конечно, и «чистые политики» самой постановкой вопроса обнаруживали изрядную степень политической наивности, самую нескрытую метафизику в суждениях.
Но что означает дать совет рабочим уметь пользоваться политическими правами? Это тем более важный вопрос, что по этому вопросу в рядах социал-демократии ясного суждения не высказывалось в эту эпоху борьбы с ревизионизмом. Быть может, именно для того, чтобы не давать повод вновь упрекнуть в слепом следовании примерам давно минувшим буржуазным революциям, а быть может, и не желая давать новый повод и новый материал для дискуссий, на прямые вопросы радикальных – центр партии давал уклончивые ответы и избегал открытой постановки вопроса.
Ни практики ни теоретики не пожелали взять на себя инициативу последовательного и открытого решения вопроса, каждый из них удовлетворялся более или менее туманными формулами, допускающими не одно, а несколько толкований. Один лишь П. Лафарг по этому вопросу высказывался охотно и всякий раз высказывался с чрезвычайной последовательностью и бесстрашной прямотой. Совершенно несомненно в этом вопросе, как и в ряде других, на Плеханова П. Лафарг оказал огромное влияние.
Будет ли пролетариат дорожить демократией в дни своей диктатуры? Будет. Но он будет еще более дорожить своей диктатурой, которая является ведь единственной гарантией успеха революции. Могут ли столкнуться диктатура пролетариата с демократией? Не только могут, но это почти неизбежно. Тогда как же быть с демократией?
«Каждый данный демократический принцип должен быть рассматриваем не сам по себе в своей отвлеченности, а в его отношении к тому принципу, который может быть назван основным принципом демократии, именно к принципу, что salus populi suprema lex. В переводе на язык революционера это значит, что успех революции – высший закон. И если бы ради успеха революции потребовалось временно ограничить действие того или другого демократического принципа, то перед таким ограничением преступно было бы останавливаться. Как личное свое мнение, я скажу, что даже на принцип всеобщего избирательного права надо смотреть с точки зрения указанного мною основного принципа демократии. Гипотетически мыслим случай, когда мы, социал-демократы, высказались бы против всеобщего избирательного права. Буржуазия итальянских республик лишала когда-то политических прав лиц, принадлежащих к дворянству. Революционный пролетариат мог бы ограничить политические права высших классов, подобно тому, как высшие классы ограничивали когда-то его политические права. О пригодности такой меры можно было бы судить лишь с точки зрения правила: salus revolutiae suprema lex. И на эту же точку зрения мы должны были бы стать и в вопросе о продолжительности парламентов. Если бы в порыве революционного энтузиазма народ выбрал очень хороший парламент – своего рода chambre introuvable, – то нам следовало бы стараться сделать его долгим парламентом; а если бы выборы оказались неудачными, то нам нужно было бы стараться разогнать его не через два года, а если можно, то через две недели» [П: XII, 418 – 419].
Речь эта, как известно, не понравилась части II съезда, где она была произнесена, в подтверждение выступления Посадского. Протокол регистрирует:
«Рукоплескания, на некоторых скамьях шиканье, голоса: „Вы не должны шикать!“. Плеханов: „Почему же нет? Я очень прошу товарищей не стесняться!“. Егоров встает и говорит: „Раз такие речи вызывают рукоплескания, то я обязан шикать“» [П: XII, 419].
Егоров – экономист. Но не только экономистам было не по себе от этой речи, – даже люди, считавшие себя последовательными марксистами, член группы «Искра» Мартов был шокирован этой последовательностью.
Докладывая на II съезде Лиги революционной социал-демократии о II съезде партии, он, дойдя до этого выступления Плеханова, сказал:
«Эти слова вызвали негодование части делегатов, которого легко можно было бы избежать, если бы тов. Плеханов добавил, что, разумеется, нельзя себе представить такого трагического положения дел, при котором пролетариату для упрочения своей победы приходилось бы попирать такие политические права, как свободу печати» [П: XIII, 365].
На это Плеханов с места ехидно отблагодарил Мартова за его запоздалые советы, выкрикнув с места «Merci!» [П: XIII, 365].
Я не думаю, чтобы была большая необходимость в разборе тех бесчисленных возражений, которые последовали как со стороны буржуазных ученых (Б. Кистяковский и др.), так и со стороны т.н. социалистов (особенно усердствовал на этот счет В. Чернов). Наша революция является таким исключительно богатым и очевидным доказательством правильности речи Плеханова, что можно говорить теперь лишь о том, насколько критиковавшие ее буржуазные и мелкобуржуазные ученые и публицисты ошибались, а это не интересно.
Когда Октябрьская революция разразилась и партии пролетариата пришлось в силу необходимости одно за другой ограничивать демократические права, завоеванные в февральские дни, горе-социалисты и просто буржуазные газетчики припомнили Плеханову эту его речь. А после разгона нашей партией Учредительного Собрания бесславный председатель его – В. Чернов – прямо обвинил Плеханова в том, что большевики лишь реализовали то, что Плеханов наметил и чему он учил их. Ответ Плеханова представляет безусловно огромный интерес.
«Должны ли мы, революционеры, в своей практической деятельности держаться каких-нибудь безусловных принципов?» [ПГР: 2, 257]
– спрашивает он в статье «Буки Аз – Ба» и отвечает тут же:
«Я всегда говорил и писал, что у нас должен быть только один безусловный принцип: благо народа – высший закон. И я не раз пояснял, что в переводе на революционный язык принцип этот может быть выражен еще так:
Высший закон – это успех революции» [ПГР: 2, 257].
– Не трудно заметить, что это та же алгебраическая формула, которую он выдвинул на II съезде. Основа этой формулы – диалектика Гегеля.