«Научный социализм (подобно Гегелю) тоже не знает ничего абсолютного, ничего безусловного, кроме беспристрастной смерти или вечного возрождения» [ПГР: 2, 260].

Все зависит от обстоятельств времени и места – это верно по отношению ко всем общественным явлениям, это сугубо верно по отношению к «правилам политической тактики или вообще политики». Сторонник научного социализма и на вопросы политической тактики смотрит с точки зрения обстоятельств времени и места:

«Он и на них отказывается смотреть как на безусловные. Он считает наилучшим те из них, которые вернее других ведут к цели; и он отбрасывает, как негодную ветошь, тактические и политические правила, ставшие нецелесообразными. Нецелесообразность – вот единственный критерий его в вопросах политики и тактики» [ПГР: 2, 260 – 261].

Все утописты вопят при этом о безнравственности подобной точки зрения. Но почему она безнравственна? Потому, что она в основу своих суждений кладет благо народа? или благо революции, которая и есть благо народа? «Не человек для субботы, а суббота для человека». Эти слова применительно к обсуждаемому вопросу будут гласить:

«не революция для торжества тех или других тактических правил, а тактические правила для торжества революции. Кто хорошо поймет это положение, кто станет руководствоваться им во всех своих тактических соображениях, тот – и только тот – покажет себя истинным революционером. Его силы могут быть малы, они могут быть очень велики, но и в том и в другом случае он найдет для них наиболее производительное приложение» [ПГР: 2, 261].

В противном случае революционер будет наказан в меру своей непоследовательности. Все это блестящие рассуждения Плеханова кануна смерти имеют величайшую ценность. Но как он применил эти совершенно верные мысли к крайне актуальному тогда вопросу – о разгоне Учредительного Собрания?..

«Учредительные Собрания имеют разный характер, – пишет он. – Если бы парижский пролетариат, быстро оправившись от жестокого поражения, нанесенного ему Кавеньяком, к великой радости французского Учредительного Собрания 1848 – 1849 гг., положил насильственный конец деятельности этого органа реакции, то я не знаю, кто из нас решился бы осудить такое действие. Французское Учредительное Собрание названных годов было враждебно пролетариату» [ПГР: 2, 265].

Это верно, и как раз эта аналогия и показывает, как необходим был для русского пролетариата разгон этого еще не сорганизовавшегося гнезда контрреволюции. Но Плеханов с этим не согласен:

«А то Собрание, которое разогнали на этих днях „народные комиссары“, обеими ногами стояло на почве интересов трудящегося населения России» [ПГР: 2, 265].

– Это было бы верно, если бы Советы, которые и противостояли Учредительному Собранию, не были подлинными народными органами власти. С возникновением и оформлением сверху до низу Советов, объективно роль Учредительного Собрания стала контрреволюционной, чего Плеханов не понимал Но это не интересно для нас в данной главе. Важно установить, что до последних дней своих Плеханов был диалектиком, прекрасно сознающим великое значение того принципа целесообразности, которое он проповедовал еще на II съезде. Сам он как раз после II съезда менее всего удачно подставлял арифметические цифры на место знаков в алгебраической формуле, им так блестяще защищаемой. Но это была не его вина и уже отнюдь не вина формулы, а его беда, вызванная отсутствием конкретного опыта и знания арифметики общественных сил той страны, по отношению к которой он хотел применить свою верную формулу.

з.

Роль насилия в борьбе за конечные цели и террор

Вопрос о демократии, как я выше указал, был в предшествующую эпоху решен исключительно метафизически, но, несмотря на это, он не стал вопросом большой дискуссии, и лишь случайно и вскользь подвергался обсуждению и то лишь принципиально. Не то было с вопросом о насилии в борьбе за социализм и о терроре. Существование в революционном движении направления, ставящего все на насилии, таким образом подменявшее – не только в теории! – силу насилием (анархисты разных фракций), а еще того более возникшее у нас террористическое движение естественно должно было держать этот вопрос в центре внимания Плеханова. Вопрос сам по себе не большой и представляет собою один из образцов (блестящих, как увидим ниже) применения диалектической формулы целесообразности к действительности, но тем не менее на нем придется останавливаться несколько подробнее: по этому вопросу всего более несуразностей приписывается Плеханову.

1.

Террор, как система, очень недавнего происхождения в России.

Он оформился и был теоретически обоснован буквально на глазах Г.В. Плеханова и при его энергичнейшем участии, хотя и отрицательном. В одной из предыдущих глав я уже проследил как зарождение терроризма, так и начало борьбы Плеханова с этой новой системой. Там же я отметил, что было бы большой ошибкой в противовес террористам назвать народников противниками террора. Известно, что «Земля и Воля» отнюдь не избегала террора. Народники были противниками террора, как системы, считали чрезвычайно вредными попытки положить в основу деятельности революционной организации, сделать основным средством борьбы террор.

Последующая история показала, что правы были народники, но в ту переломную эпоху трудно было иметь беспристрастное суждение и временами колебались даже народники в своей твердости, особенно в первые моменты, в начале деятельности террористов, когда кучка отважных революционеров вела тяжелую, сверхчеловеческую борьбу с самодержавным правительством.

Было время после первого марта, когда шли совсем не шуточные переговоры о вхождении «Черного Передела» в «Народную Волю», которые окончились неудачей, нужно полагать, вследствие непримиримости народников, которые видели в Плеханове уже совершенно оформившегося «марксида» и резонно полагали, что вхождение «Черного Передела» с ним во главе в «Народную Волю» не может не оказать сильного влияния на программу и тактику – на идеологию терроризма. В своем «Почему мы разошлись?» Плеханов допускает участие Дегаева в неудаче этой попытки объединения социалистических революционных сил; допуская частичное влияние посторонних факторов, мы полагаем, что правы те, кто полагают главную причину неудачи в том, что члены Исполнительного Комитета видели в Плеханове, который отнюдь не скрывал своих симпатий по адресу социал-демократии, представителя определенных тенденций, враждебных народовольчеству.

Во всяком случае, попытки объединить обе революционные организации потерпели крах, и в сентябре 1883 года появилось «Объявление об издании Библиотеки Современного Социализма» с извещением об организации группы «Освобождение Труда».

Как ни странно, но этот факт не оказал особенного влияния на отношение двух групп, и первоначально тон их полемики был значительно мягок: со стороны группы «Освобождение Труда» был ряд попыток смягчить наиболее спорные пункты, стереть наиболее острые углы разногласий, имея в виду привлечь этим народовольческую интеллигенцию в новую организацию, на точку зрения научного социализма.

Следы такого компромисса легко заметить на первой блестящей брошюре, изданной группой «Освобождение Труда», – «Социализм и политическая борьба».

Нужда в таком бережном отношении к предрассудкам передовой интеллигенции была чрезвычайно большая; хотя «Народная Воля» после первого марта быстро клонилась к упадку, однако предрассудки в головах народовольцев сидели очень крепко, особенно по некоторым вопросам. Было, разумеется, много наивности в стремлении группы «Освобождение Труда» сделать «Народную Волю» марксистской. Плеханов был глубоко наивен, когда писал:

«Мы думаем, что партия „Народной Воли“ обязана стать марксистской, если только хочет оставаться верной своим революционным традициям и желает вывести русское движение из того застоя, в котором оно находится в настоящее время» [П: II, 105].