«позаботилась о том, чтобы обезопасить свой общественный порядок от всяких посягательств со стороны пролетариата. В своем стремлении к этой последней цели она, как это известно всем и каждому, тоже не остановилась перед крайними средствами и не колеблясь апеллировала, если это казалось ей нужным, к верховному владыке всякого общества, разделенного на классы, т.е. к силе. Одним словом, она понимала, что ее диктатура составляет необходимое политическое условие ее социального освобождения и ее господства» [П: XII, 226 – 227].

Почему же она теперь не может понять то, что ей когда-то было так понятно? Именно теперь, когда ее господство клонится к упадку, а созданный ею общественный порядок колеблется под революционным напором пролетариата, она объявляет догматизмом всякий разговор о диктатуре. Когда буржуазия была революционной, она защищала идею борьбы классов, пользу и целесообразность диктатуры, теперь она боится всего, что напоминает ей о революциях, и поэтому ее идеологи так вкрадчиво говорят о социальном мире.

«Но „что враг советует, то верно худо“. Если против мысли о диктатуре пролетариата восстают защитники нынешнего общественного порядка и находящиеся под их влиянием мелкобуржуазные „критики“ Маркса, то это происходит именно потому, что эта диктатура представляет собою необходимое политическое условие социальной революции» [П: XII, 227].

Ссылаются на рост демократии, но – разве демократия решает вопрос о борьбе классов?

«Ссылки на то, что передовые капиталистические страны все более и более приближаются к демократическому режиму, совсем неубедительны. Такой режим еще не устраняет классов, а следовательно, и классовой борьбы, а следовательно, и необходимости для угнетенного класса добиться политического господства, чтобы устранить социальную причину своего угнетения. Кто хотя отчасти разделяет то мнение, что современные демократические конституции делают излишней диктатуру рабочего класса, тот сознательно или бессознательно склоняется к той мысли, что „социальный вопрос“ может быть „решен“ без нарушения существенных интересов эксплуататоров, т.е. что дело обойдется без социальной революции. Но такой мысли, разумеется, не может разделять никто из тех, которые причисляют себя к революционной социал-демократии. И вот почему все сторонники этой социал-демократии обязаны разъяснять пролетариату, что ему надо стремиться к диктатуре, если он хочет устранить капиталистические производственные отношения и заменить их социалистическими. В программу политического воспитания рабочих непременно должно войти усвоение ими идеи будущего политического господства их класса, каким бы путем ни привела их к нему история: насильственным или мирным» [П: XII, 227 – 228].

Если бы даже господство в стране досталось в руки пролетариата мирно… Но где же это мыслим мирный приход к власти революционной социал-демократии? Пример английской рабочей партии и приход Макдональда к власти показывает, что мирное «завоевание» власти наперед исключает возможность применения диктатуры. С другой стороны, этот же факт экспериментально доказывает, что если рабочий класс хочет вести свою классовую политику, а не стать игрушкой в руках буржуазии – он должен отрешиться от всяких иллюзий насчет возможности мирного прихода к власти при торжественных демократических выборах. Нет другого пути к социализму, как путь насильственного переворота и диктатуры пролетариата.

На втором съезде была создана специальная программная комиссия, которая предварительно обсуждала и рассматривала все возражения к проекту.

По-видимому, главными противниками проекта выступали экономисты и бундовцы. Пытался ли В.И. Ленин на съездовской комиссии бороться за свою формулу – нам неизвестно, ибо подробных записей о деятельности этой комиссии не имеется. О работах в этой комиссии, председателем коей был Г.В. Плеханов, Л.Д. Троцкий рассказывает следующее:

«Представители группы „Рабочего Дела“ Мартынов и Акимов, представители „Бунда“, Либер и др. кое-кто из провинциальных делегатов пытались внести поправки, в большинстве неправильные теоретически и мало продуманные, к проекту программы партии, выработанному, главным образом, Плехановым. В комиссионных прениях Плеханов был неподражаем и… беспощаден. По каждому поднимавшемуся вопросу и даже вопросику он без всякого усилия мобилизовал свою выдающуюся эрудицию и заставлял слушателей и самих оппонентов убеждаться в том, что вопрос только начинается там, где авторы поправки думали закончить его. С ясной, научно отшлифованной концепцией программы в голове, уверенный в себе, в своих знаниях, в своей силе, с веселым ироническим огоньком в глазах, с колючими и тоже веселыми усами, с чуть-чуть театральными, но живыми и выразительными жестами, Плеханов, сидевший председателем, освещал собою всю многочисленную секцию, как живой фейерверк учености и остроумия. Отблеск его вспыхивал обожанием на всех лицах и даже на лицах оппонентов, где восторг боролся со смущением» [ПЗМ 1922, № 5 – 6, 8 – 9].

Съезд кончился по вопросу о программе победой ортодоксии, и в частности в части, касающейся конечных целей, программа осталась неизмененной.

Наша программа вызвала бешеные нападки не только социалистов-революционеров, которые критиковали больше всего с точки зрения эклектиков, которым ортодоксальный характер нашей программы должен был показаться крайним доктринерством; с критикой проекта выступил Бернштейн, который пытался доказывать, что наш проект много уступает ревизионизму; особенно много он останавливался на тех пунктах, где Плеханов старался путем смягчения и уточнением некоторых формул вырвать у ревизионистов возможность ссылаться на «прогресс жизни и науки». Однако Бернштейн хорошо знал, что наша программа была победой ортодоксии и параграфы о конечных целях, вероятно, ему не доставили много удовольствия.

ж.

Судьбы демократии в переходную эпоху

На первый взгляд частный небольшой вопрос о судьбах демократии – в решении Плеханова превращается в поучительный пример диалектического и революционного подхода к решению проблем, связанных с конечной целью.

Вопрос неизбежно сам собой должен был выдвинуться в связи с борьбой пролетариата за демократию. Что такое политическая свобода и нужна ли она пролетариату? Этот вопрос был решен марксизмом в безусловно положительном смысле. Для дальнейших завоеваний пролетариата политические свободы – демократия – должна была играть роль наиблагоприятствующей среды.

Таким образом демократия не только не является самодовлеющей целью борьбы пролетариата, она является одной из лучших, но все-таки средств для завоевания социализма. Подобное решение должно было жестоко оскорбить чувство не только автономистов-анархистов, но и тех, кто в длительной борьбе за демократию стал ее обоготворять, тех «чистых политиков», для которых демократия превращалась в какую-то обетованную землю.

Самые лучшие из таких «чистых политиков» походили на рыцарей печального образа. «Самый благородный из всех их» – Степняк-Кравчинский – писал в начале 90-х годов:

«Нас оскорбляет мысль, что мы можем смотреть на свободу, лишь как на орудие для чего-то другого, как будто чувства и потребности свободных людей чужды нам, как будто за обязанностями к народу мы не понимаем обязанностей к самим себе, к человеческому достоинству».

Тогда же, отвечая ему, Плеханов писал:

«Специалист, воображающий, что оскорбляет науку, молодой человек, запасающийся знаниями с целью служения делу свободы, ошибается не больше „чистого политика“, специалиста политической свободы, который полагает, что унижают ее люди, стремящиеся сделать ее, политическую свободу, орудием полного всестороннего освобождения пролетариата» [П: III, 406 – 407].