Этот ход мыслей крайне характерен для Плеханова эпохи «Искры», а самое главное – это и есть то, что делало организацию «Искры» в глазах русских примиренцев и оппортунистов «узкой», «догматичной» и т.д., и т.д. И в борьбе с русскими ревизионистами Плеханов не на словах, а на деле проводил эту политику и это понимание «свободы мнений» внутри организации.

Когда к концу 1899 года окончательно выяснились тенденции экономистов, их оппортунизм, и большинство Союза русских социал-демократов встало на точку зрения экономизма – группа «Освобождение Труда» вышла из Союза и организовала Русскую революционную организацию Соц.-Дем.

Но такая «нетерпимость» не была понятна западным социалистическим вождям, – по крайней мере, многие из них принадлежали к числу «примиренцев во что бы то ни стало». Уже тогда самый оппортунистичный из всех вождей II Интернационала Э. Вандервельде на Парижском конгрессе призывал к единству «социалистов 1901 г.», ссылаясь на пример революционеров 1793 г.

«Мне, – пишет Плеханов, – они (эти слова) тогда же показались странными» [П: XII, 103].

Аргумент, действительно, очень неубедительный.

«В самом деле, 1793 г. ознаменовался жесточайшей борьбой Горы с Жирондой. Если эта борьба не помешала французским революционерам дать хороший отпор общему врагу, то это значит, что объединение революционеров не составляет необходимого условия их успеха. А если принять во внимание еще и то, что победа монтаньяров над жирондистами удесятерила силу сопротивления революционной фракции, а примирение этих двух партий, наверное, очень ослабило бы ее, то выходит, что в революционном деле добрая ссора иногда бывает лучше худого мира, и что объединение революционных сил полезно не всегда, а только при известных условиях, – вывод прямо противоположный тому, к которому хотелось прийти Вандервельде» [П: XII, 103 – 104].

Действительно, прямо противоположный.

Если припомнить, что эта статья написана после «На пороге XX в.», где предсказывается возможность образования «горы» и «жиронды» в рабочем движении, то выше цитированные размышления его, вызванные речью Вандервельде, становятся особенно ценными.

«Кто проповедует объединение, тот не должен ограничиваться общими соображениями об его преимуществах, а должен внимательно исследовать те конкретные условия, при которых приходится действовать борющимся сторонам. Когда выяснятся эти условия, тогда само собой обнаружится то, что является препятствием для объединения, и тогда его сторонникам и проповедникам останется только устранить это препятствие, чтобы положить прочное начало прочного мира» [П: XII, 104].

В противном случае эти общие разговоры, вроде спора о пользе единства, останутся лишь пустой болтовней. А выяснить эти конкретные условия единства, это значит прежде всего определить, в каких пределах мыслимы и терпимы разногласия в партии, которая представляет собой свободный союз единомышленников. В каких пределах единомыслие терпит разногласия? – вот другой вопрос, который представляет не меньший практический интерес, ибо ошибочное его решение ставит на карту судьбу «добровольного союза единомышленников» – т.е. партии.

Сторонники широкого толкования вопроса чаще всего ссылаются на то, что революционная партия пролетариата не может не быть последовательной сторонницей свободы мнения в своих рядах. Это верно. Но что же означает быть сторонницей свободы мнения? Что такое свобода критики?

«Если бы социал-демократия с презрением выбросила из своих рядов г. Бернштейна тотчас же после выхода в свет его вышеназванной книги, то этот факт, – последствия которого, наверное, были бы для нее очень полезны, – нисколько не помешал бы ей оставаться вернейшей защитницей свободы мысли и слова. Свобода мысли и слова обеспечиваются вовсе не тем, что люди противоположных мнений мирно уживаются в рядах одной и той же партии, а тем, что законы страны дают всем партиям право думать все, что они хотят, и говорить все, что они думают. Выбросив из своих рядов г. Бернштейна или какого-нибудь другого ревизиониста, договорившегося до буржуазных теорий, немецкая социальная демократия отнюдь не посягнула бы этим на непререкаемое право этого господина критиковать какие ему угодно воззрения. Она только воспользовалась бы своим собственным правом принимать в свою среду только людей, признающих ее собственные взгляды. Когда говорят, что социал-демократия должна обеспечить своим членам полную свободу мнений, то забывают, что политическая партия совсем не академия наук. „Философствовать значит не действовать; действовать значит не философствовать“ (Thun ist nicht philisophieren, philisophieren ist nicht thun), – справедливо замечает где-то Фихте. Пока я философствую, я не действую, а пока я не действую, люди дела не имеют никакого права спрашивать у меня отчета в том результате, к которому привела меня работа моей философской мысли. Но когда я начинаю действовать, я перестаю философствовать, и тогда те люди дела, с которыми мне хотелось бы сойтись, не только имеют полное право, но обязаны спросить меня, к какому именно выводу я пришел, и не противоречит ли мой вывод их практическим задачам. Свобода мнений в партии может и должна быть ограничена именно потому, что партия есть союз, свободно составляющийся из единомышленников: как только единомыслие исчезает, расхождение становится неизбежным. Навязывать партии, во имя свободы мнений, таких членов, которые не разделяют ее взглядов, значит стеснять ее свободу выбора и мешать успеху ее действий» [П: XII, 454 – 455].

При этом не следует забывать, что единомыслие обязательно в существенных для партии вопросах.

«Но ни в теории всемирной социал-демократии, ни в ее практике не было, нет и не может быть вопросов, имеющих для нее более существенное значение, чем те, о которых так горячо спорят ортодоксы с ревизионистами. От их решения в ту или другую сторону зависит вся ее будущность» [П: XII, 455].

Поэтому-то в данном конкретном случае, по вопросу о ревизионистах, Плеханов был чрезвычайно резко и непримиримо настроен.

«Международные любители „товарищеских приемов в полемике“ никак не могут понять, что „ортодоксы“, в сущности совсем не товарищи ревизионистам и должны вести смертельную борьбу с ними, если только не желают изменить своему собственному делу. Между этими двумя направлениями лежит глубокая и непереходимая пропасть» [П: XII, 453].

На самом деле, что может быть принципиальнее расхождения ортодоксов и ревизионистов?

«Дрезденский съезд беспощадно и решительно осудил „всякое стремление затушевать существующие и все растущие классовые противоречия“. Г. Бернштейн очень усердно, хотя и безуспешно, затушевывал эти противоречия с помощью тех статистических софизмов и тех теоретических паралогизмов, которые в таком изобилии запасены были новейшими апологетами капитализма.

Дрезденский съезд самым категорическим образом высказался против „политики приспособления к существующему порядку вещей“, противопоставив ей „старую тактику партии, увенчавшуюся такими крупными победами и основывающуюся на классовой борьбе“; г. Бернштейн был самым усердным пропагандистом и самым настойчивым защитником „политики приспособления“.

Дрезденский съезд объявил, что социал-демократия должна оставаться партией социальной революции; г. Бернштейн настойчиво приглашал ее превратиться в партию социальной реформы» [П: XII, 453 – 454].

И несмотря на такое разномыслие, оба течения остаются в пределах одной партии. Могло ли это пройти бесследно для партии? Разумеется, нет, – тем более, что много людей