* * *

Замостье, и Збараж, и Краков вельможный Сегодня в шелку и парче, — На ели хрустальной закат невозможный, Как роза на юном плече. О, польское счастье под месяцем узким, Дорога скрипит и хрустит, — Невеста Марина с царевичем русским По снежному полю летит. Сквозь звезды и ветер летит и томится, Ласкает щекой соболя, — Расшит жемчугом на ее рукавице Орел двоеглавый Кремля — Ты смотришь на звезды, зарытые в иней, Ты слушаешь верезг саней, — Серебряный месяц над белой пустыней, Серебряный пар от коней. Вся ночь в серебро переплавится скоро, Весь пламень в дыханье твоем, — Звенит на морозе венгерская шпора, Поет ледяным соловьем. О, польская гибель в заносах сирени, В глубоком вишневом цвету, — Горячее сердце и снег по колени, И цокот копыт на лету — Всё музыкой будет, — вечерней гитарой, Мазуркой в уездной глуши, Журчаньем фонтана на площади старой, Нечаянным вздохом души —

* * *

Иллариону Воронцову-Дашкову

Повторный осторожный стук, Но никого за дверью нашей — Как солнце над высокой чашей, Над лампой освещенный круг. Я буду ждать. Будильник старый Еще не скоро затрещит, — На книжной полке тень гитары Иль черный удлиненный щит. Осколок доблести ненужной, Мечты сомнительной оплот Глядит пробоиной наружной, Дырой зияющей, и вот, — Вот входит юноша, вздыхая, Он белое несет копье, Отточенное острие Кровоточит, не высыхая. За каплей капля ритм дождя, Настойчивый размер паденья, — Так бьется сердце до рожденья, Так, не любя иль не найдя, Мы делим время на минуты, Отсчитываем каблуком, Так на машинке ни о ком Письмо печатаем кому-то — Грааль, Грааль, — мой хриплый голос Задушен спазмой горловой, — Но ослепительно живой В дыму табачном реет волос. Один лишь светлый волос твой.

1964

* * *

Когда, возникнув для распада, Над садом падает звезда, И вслед за ней — движенье сада, И вздох и шорохи, — когда — Когда, как в обморок ныряя В ветвистый мрак, в древесный гул, — И ты, бессвязно повторяя, — Он умер. Кажется, уснул — А кто-то, стул отодвигая, — Он умер — кажется, — вздохнул. О, дорогая, дорогая, Он мертвым пламенем блеснул, Он туго петлю затянул, Стихи на жизнь перелагая, Но сад и поздняя звезда, Листвы прохладной колыханье, И вздох, и шорох, и дыханье Стихом нахлынувшим, когда —

1960

* * *

В закатном небе, в летней роще, В ручье пугливом иль в углу, Где незаметнее и проще, — Щекой взволнованной к стеклу, Навстречу звездам и туману, Где черной веткой бьешься ты, Не перестану, не устану Любить поблекшие черты. Подвешу сердце на пороге, Чтоб осветило, если ночь, Накрою сердцем, если ноги Захолодели, — но помочь, Пригладить пряди над висками, Бровей коснуться, чтоб тепло Губами, грудью и руками В твои ладони перешло —

* * *

Меня обманывали дети, Я сам обманывал себя, Но по невидимой примете Вслепую узнавал тебя. Ты в каждой буре трепетала, Ты в каждом имени жила, То тенью ласточки влетала, То тенью голоса звала. И уплотненная мечтами, Бессонной ночи эпилог, Ты шевелилась меж листами Моих рифмованных тревог. И вот — в пустыне аравийской, За письменным моим столом, Стоишь звездой калифорнийской Над восковым уже челом.

1961

* * *

На нашем маленьком вокзале И ты придешь меня встречать, И что бы рядом ни сказали — Ты будешь слушать и молчать. И вот — четыре капитана Как Гамлета меня внесут, В плащ Эльсинорского тумана Меня, вздыхая, завернут. Все обвиненья и угрозы, Все подозрения забудь, — Без страха положи мне розы На окровавленную грудь. Постой. Теперь в последнем плаче Признай, скажи, подай мне знак, Что быть и не могло иначе, Что только так — О, только так!