КАРАМОКО Я вижу, ты совсем не патриот. Поверь, отец, — мне жаль тебя. Конечно, образованья ты не получил… Пойми: дороги наши подобны рекам. Всяк плывет туда, где счастье светит. Ты — сильный кормчий. Так по теченью направь страны пирогу, не стремись наперекор волнам, иначе разобьешься и утонешь с гребцами вместе… Прекрати войну — ступай на добрый пир. Мир заключи с сильнейшими. Кокосы,            бананы,                       сало — вот что нужно им. Так стань купцом, отец! Пускай твои солдаты прилежными работниками станут Торгуй себе, отец, своим добром,— торгуй как вождь и добрый гражданин. А если не послушаешь меня, знай: я тебе не сын. Пойду к французам и вместе с ними укрощу тебя, как буйвола взбесившегося! Сдайся! Во имя счастья сдайся! Во имя процветания народа! САМОРИ Нужны ли нам высокие слова, Когда в цепях везут на острова Твоих друзей, когда под посвист плети Мужчины плачут, мрут как мухи дети?.. Умрут не все — и вот живой товар Ловкач-купец погонит на базар, И до могилы жалкий черный скот Гнуть спину будет на своих господ… Нужны ли нам слова, когда народу Запрещено и думать про свободу, Когда мы все — рабы в своем краю, Когда налогом родину мою Терзают белые, когда введен запрет На право жить, — нужны ль слова нам? Нет! Мы в битвах отстоим свои права. Ответь мне, сын: нужны ли нам слова?.. Мы не придем к захватчикам с поклоном, Не подчинимся мы чужим законам, И в солнечном отечестве своем Мы — против дружбы всадника с конем. Мое решенье, сын мой, непреклонно: Мы боремся за право мирно жить. И только кровью этот спор решить… Ты будешь командиром батальона. Ты на чужбине позабыл о том, Как славно бил французов, а потом С победой правой возвращался в лагерь, Везя трофеи: пушки, ружья, флаги… Запомнилась мне, сын мой, речь твоя Перед отъездом в дальние края: «Держитесь, воины, границы леса От Вассулу, — сказал ты, — до Тинкессо. От Туколера до Фута Джалон. Наш враг повсюду будет побежден! За морем будет сниться мне мой дом: Не верю в дружбу всадника с конем. Я еду к белым, чтобы доказать им, Что быть рабом не может сын вождя. Я им скажу: „Кто солнцу шлет проклятья, Тот у небес не вымолит дождя“.» КАРАМОКО Я не желаю слушать! Надоело! Вернусь в Париж — он мне дороже, чем этот дикий край, лишь по недоразуменью считающийся родиной моей. Ну, что ты смотришь на меня, как лев на зайца? Я не боюсь! А ты… Мне жаль, что ты погибнешь позорной смертью. Ты будешь оплакивать тот час, когда решился напасть на белых. А белые тебя отпустят на все четыре стороны: иди, мол, и пережевывай свою вину. И ты с сумою нищенской пойдешь по деревням, ты — бывший вождь, отвергнутый историей, и сыном, и народом. САМОРИ Я — Самори. Я горд своей судьбой. Грядущий день рассудит нас с тобой. Ты предлагаешь мне французам сдаться? Я буду драться, сын! Я буду драться! Я знаю, что враги мои сильны. На смену мне придут мои сыны, Не ты — другие. Их у нас миллионы. Не счесть их математикам Сорбонны. Они — народ. Пока под крышей хижин Я босоногих ребятишек вижу, Я знаю: смена воинам растет И в грязь не будет втоптан мой народ. Народ мой — слон. Он мчится напролом. Он в ярости сметает все кругом… Открой глаза, мой сын: какой простор! Здесь все твое — пески и кряжи гор. Здесь все принадлежит тебе по праву. Здесь шелестят дожди и пахнут травы, Родит земля — все для тебя, а ты Плюешь на все в припадке слепоты, Предав страну, уходишь с поля боя… Военный суд решит, как быть с тобою. … Живым замуровали Карамоко. Он перед смертью мучился жестоко. Отец борьбу продолжил, воевал И выиграл последнее сраженье. Он снял с народа бремя унижения — Он государство негров основал. 2 День умирал. Темнело. Постепенно Закрыл туман деревню Гуелена, И вот померк алмазный блеск зари… В шатре из шкур звериных Самори Над книгами склонился. За стеною В войну играли дети. Полем боя Служила им площадка у реки. Бриз шевелил речные тростники, За веслами гребцы в пирогах пели, Хозяйки стряпали, мужчины ели, Собаки лаяли, кричал петух, И мимо леса стадо гнал пастух, И дудочка его роняла трели, И звезды первые с небес глядели, И медленно подкрадывался мрак… В потемках окружил деревню враг. Ни выстрела, ни возгласа — тишком… Читает Самори в шатре своем, Звенит пастушьей дудочкой напев, И смолкло все, во сне оцепенев… Но в тишине ползет змеею смерть. Вот старики, чьи бороды как шерсть, Лежат зарубленные на земле. Огонь зайчонком прыгает в золе, Стрельба вспорола ночи темноту, Убиты часовые на посту. В туман белесый вплелся синий дым. Земля кричит под каблуком чужим, Перегрызает тьма хребет зари, И вот раздался голос Самори: — Бойцы, к оружью! Слушайте приказ! Но где же вы, друзья? Не вижу вас. А где враги? Будь проклят мрак ночной! К оружью, воины! Друзья, за мной!