Сказала она и другую, очень важную для меня вещь:

— Мы решили, что тебе необходимо сделать операцию. Не бойся, она не будет тяжелой. Следы войны мы хотим смыть даже с лица наших людей, — добавила она с улыбкой. — Подумай над этим, милая, — повторила доктор Айшагуль, обняв меня за плечи, когда я провожала ее до дверей. — Операция не очень приятная штука, но я уже договорилась с глазником. Ты же у нас сильная и решительная, правда?

После ее ухода я глубоко задумалась. Подсела к зеркалу. „Красота внешняя хороша, чтобы полюбоваться ею, а душевная красота дорога, чтобы жизнь прожить“. Я несколько раз про себя повторила эти слова Марата.

На следующий день я согласилась на операцию. Молча вошла в кабинет доктора Айшагуль и остановилась на пороге. Она сразу поняла, сняла телефонную трубку. Все мои товарищи-студенты в эти дни уезжали на сбор хлопка. Уехала Перигуль. Айзода принесла справку о слабости здоровья, и ее оставили. А я легла в больницу.

Не буду рассказывать подробно о самой операции. Доктор Айшагуль несколько раз навещала меня. Самыми трудными были первые дни — подготовительные. Операция же прошла удачно. Радости моей не было границ. Одно меня мучило: хотелось взглянуть на себя в зеркало. Однако в первые дни мне почти не разрешали двигаться.

Но прошло еще несколько дней, и радость моя как бы потускнела. Пусть никто теперь не увидит моего поврежденного глаза, но может ли зарубцеваться рана в душе? Раньше у меня была одна беда и забота: найти Досназарова. Теперь стало две беды, две потери: Досназаров и Марат.

А главное — я чувствовала себя бесконечно виноватой перед Досназаровым. Узнала фамилию — и успокоилась. Теперь-то и должны были начаться настоящие поиски, в которых даже я сама могу участвовать.

Зимой началась подготовка к выборам в местные Советы. Придя проверить, правильно ли записаны обо мне все данные, я увидела доктора Айшагуль. Она заведовала агитпунктом. И вдруг мне пришло в голову проверить, нет ли в списках фамилии Досназаров. Оказалось, есть. Мне разрешили выписать — их было четверо.

Раньше меня хотели было освободить от работы агитатора — хватало дел и в больнице, да и после операции следовало немного отдохнуть. Но я убедила всех, что отлично найду время и силы для общественной работы. Разумеется, прежде всего я обошла семьи Досназаровых на нашем избирательном участке. Но того, кто был мне нужен, я не нашла.

Между прочим, у каракалпаков имена родных рифмуются, как стихи. Если имя отца оканчивается на „ат“, то так же оканчивается имя сына. Если отец был Досназаров, то сын — Косназар или еще как-нибудь похоже. Главное, чтобы окончания совпадали. А имя дочери рифмуется с именем матери. Это затрудняло мою задачу. Среди многочисленных родственников Досназаровых оказалось несколько Косназаров.

Для меня было приятным сюрпризом, что Перигуль, работавшая на другом участке, тоже достала несколько адресов Досназаровых. Она не только сама их выписывала, но привлекла на помощь агитаторов-студентов с соседних участков.

С этим списком я пришла к лейтенанту Ембергенову. Я уже стала замечать, что в последнее время каждый мой приход портит ему настроение, поэтому звонила и заходила очень редко.

Лейтенант притянул к себе список, бегло пробежал его глазами и устало покачал головой. Видно, я шла вслед за ним, по пути, который не привел его к успеху.

В больнице доктор Айшагуль, замечавшая мое подавленное настроение, при каждой встрече пыталась меня утешить:

— Нет, Марат не казался мне ветреным парнем. Наверно, письма где-нибудь плутают или просто он еще не нашел времени написать.

А однажды она сказала:

— Не падай духом, я сама постараюсь отыскать его адрес и напишу ему.

Меня глубоко тронули ее слова, слезы навернулись на глаза. Но сразу острое тоскливое чувство поднялось из самой глубины души. Да что же это такое? Я вроде бы сама отхожу в сторонку от своего счастья, а всех остальных прошу поддержать меня, слезами и жалобами — пусть даже молчаливыми — взываю к чужой помощи…

Сколько людей оторвала я от дел, чтобы они помогли мне разыскивать солдата-каракалпака, а сама просто наблюдала за их поисками, даже не всегда внимательно. И вот уже мне нужна помощь в розысках Марата. Хорошо, доктор Айшагуль отыщет его. А дальше? Начнет спрашивать, любит ли он меня? Вообще что она может сказать ему? Уместны ли в таких вещах упреки, чужое вмешательство?

Нет, Марата я должна найти сама. Сама должна узнать, почему от него нет писем. Перигуль одобрила мое решение. Она даже предложила работать вместо меня в больнице, пока я не вернусь.

Я навела все справки о трассе газопровода Бухара — Урал и сидела в общежитии, обдумывая, с чего начать розыски, когда в дверь громко постучали. Вошел милиционер.

— Вы товарищ Каракалпакова? Меня прислал лейтенант Ембергенов. Он ожидает вас.

Мы вышли вместе. Милиционер оказался и шофером. Через несколько минут машина доставила нас к лейтенанту Ембергенову.

Он вежливо поднялся мне навстречу. Во всем его поведении на этот раз ощущалась спокойная уверенность, какой я не замечала в последнее время. Но он казался опечаленным. Несколько раз он поднимал на меня глаза, перебирая на столе бумаги, но как будто не решался заговорить.

— Гульзар, — произнес он наконец, — Досназаров нашелся, но…

— Он жив? — вырвалось у меня.

Лейтенант Ембергенов неторопливо продолжал, однако чувствовалось, что каждое слово дается ему с трудом.

— Время — жестокая вещь. Это лишь в молодости кажется, что дорогие для нас люди всегда останутся сильными… Мы сделали что могли, Гульзар.

— Товарищ лейтенант, не мучайте меня, скажите, в чем дело!..

— Досназаров жив, — с печальной торжественностью произнес лейтенант Ембергенов. — Но это тяжело больной человек. В прошлом году он потерял жену и остался совсем одиноким. Мы нашли его в Доме для престарелых.

— Господи, да лишь бы он был жив! Когда я смогу его видеть?

— В любое время, Гульзар. Я побывал там. Он помнит каждую мелочь. Я спросил, сумеет ли он тебя узнать… Он вспомнил, что при взрыве тебе повредило глаз…

Тут лейтенант, пожалуй, впервые за много времени взглянул мне в лицо и недоуменно умолк. Я улыбнулась, он тоже засмеялся.

— Молодец, Гульзар! Ты у нас тут совсем расцвела. Погоди, а на спине у тебя шрам есть? Он говорил, что тебя полоснуло осколком.

Вместо ответа я утвердительно кивнула.

— Поздравляю! — сказал лейтенант и впервые в этот день крепко пожал мне руку. — Гульзар, будем вполне откровенны. Этот человек очень одинок и очень хочет видеть тебя. Когда я сказал, что ты зовешь его отцом, он прослезился. Обдумай все хорошенько. Постарайся не причинить ему лишнего горя.

После этих слов Ембергенова мне еще больше захотелось назвать Досназарова „папой“. Мне не терпелось его увидеть. Я просила сказать мне адрес Дома для престарелых, но Ембергенов позвонил по телефону и приказал приготовить машину.

Мы спустились вниз. „Победа“ с красной полосой и надписью „милиция“ уже поджидала нас. Я так спешила, что даже не попросила остановить машину у общежития, хотя знала, что Перигуль будет обеспокоена долгим моим отсутствием.

По пути Ембергенов рассказывал мне о Досназарове так, будто всю жизнь был с ним знаком. Видимо, это работа научила его так быстро улавливать в судьбе другого человека самое главное.

Досназаров вырос в бедной семье, в далеком ауле. В детстве он никогда не держал в руках книги, а когда подрос, окончил ликбез, вот и все. Из-за своей малограмотности он всю жизнь оставался рядовым колхозником; лишь в канун войны за хорошую работу его выбрали звеньевым. Когда он ушел воевать, звено приняла его жена — Гульбазар. Свою единственную дочку — Гульзар она брала с собой в поле, усаживала ее неподалеку, а сама работала. Но однажды ночью, во время полива хлопка, прорвало перемычку, вода хлынула потоком. Пока люди звали подмогу, пока перекрывали воду, бедная мать забыла о больной дочери, которую укутала в одеяло и уложила спать под навесом на собранном хлопке. Все залило водой. Девочка захлебнулась.