Звеньевая Гульбазар полночи провела в холодной воде. Узнав о гибели дочери, она вовсе занемогла. Вернувшийся после войны муж пытался поставить ее на ноги, возил к врачам в Нукус, в Ташкент, но все оказалось безрезультатным.

Жена умерла, маленькое хозяйство начало разрушаться. Друзья и соседи делали все, чтобы Косназар меньше ощущал свое одиночество. Его приглашали на праздники, звали чуть ли не каждый вечер в гости. Но он был из тех людей, которые больше всего боятся стать кому-то в тягость. Работать же без руки было трудновато. И в один прекрасный день, никого не предупредив, он собрался и уехал в Дом для престарелых.

„Для одинокого человека самое страшное время суток — это ночь, — повторил лейтенант Ембергенов слова Досназарова. — Вся жизнь разворачивается перед глазами. Каждый шаг вспоминается, и главное — времени вдоволь, чтобы пожалеть о каждой своей ошибке… И все же я не мог верить, что я одинок. Наверно, это у меня было предчувствием…“

Мое сердце сжалось, когда лейтенант передал эти слова Досназарова. А я разве когда-нибудь могла поверить в свое одиночество? Я твердо решила сразу же, едва мы встретимся, назвать Досназарова „папой“. Больше я ни о чем не могла думать, ничего не могла себе представить — лишь ту минуту, когда произнесу такое дорогое, такое заветное слово — „папа“.

Машина замедлила ход, и я поняла, что мы приехали. Потянулась чугунная ограда, показались ворота, а от ворот навстречу нам двинулся широким шагом рослый человек в черной барашковой шапке, с седой бородой. Должно быть, немало напряженных часов провел он тут в ожидании.

Я приглядывалась к нему. Да, именно таким я и представляла его еще в детском доме, по записям, которые нашла в своем личном деле, и позже — по письму капитана Абдуллаева. Могучего сложения, плечистый, с гордой осанкой. Усы и борода совсем белые. Но спина не согнулась — видно, не только смерти, но и старости не хотел поддаться этот человек.

Ембергенов, наблюдавший за мной, тихо произнес:

— Вот это и есть тот солдат-каракалпак, которого мы с тобой разыскивали.

Машина, скрипнув тормозами, остановилась. Я торопливо распахнула дверцу. Вышла. Досназаров раскрыл широкие объятия.

Как он, должно быть, истосковался здесь без семьи! Он схватил меня за плечи, губы у него дрожали, и я могла разобрать одно лишь слово, которое он повторял бессвязно: „Она… она…“

Словно желая удостовериться, что я и есть та самая спасенная им девочка, он то отпускал меня и пристально вглядывался в мое лицо, то снова прижимал к себе. Трудно передать, что пережила я, ощущая заново порыв глубокого чувства, которое некогда ради моего спасения толкнуло этого человека на смертельную опасность.

— Папа, я приехала за тобой, — твердо сказала я.

Ембергенов и шофер стояли в сторонке. Случайно оглянувшись на них, я увидела, что оба они глубоко тронуты.

Вокруг нас собрались люди. Они поздравляли поочередно то меня, то моего отца. Наконец, все вместе мы пошли к директору. Переговоры вел лейтенант Ембергенов, и через некоторое время я получила разрешение увезти отца к себе домой.

Поздно вечером мы вернулись в Нукус. По пути лейтенант расспрашивал меня, как я мыслю устроить свою жизнь в дальнейшем.

— Мы будем жить вместе с отцом, — сказала я. — Из общежития придется уйти, поищем комнату.

Отец не мог говорить. Если он пытался произнести слово, у него дрожал подбородок и слезы катились из глаз. Дрожащей рукой он гладил мое плечо.

— Мы похлопочем о квартире для вас, — сказал Ембергенов. — Напишем письмо в горисполком, а пока что вы можете жить у меня; мы сумеем освободить одну комнатку.

— Спасибо, сынок, тысячу раз благодарю, желаю тебе долгой жизни, — растроганно сказал отец.

Он прожил нелегкую жизнь, но, как я уже говорила, отец был не из тех людей, которые способны стать в тягость другим.

Он оказался мастером на все руки: даже готовить умел не хуже любого повара.

Если я чувствовала себя счастливой, то отец мой был счастлив вдвойне. Вместе мы никогда не скучали. Он мне рассказывал о своем ауле, обо всех родных и знакомых, вспоминал множество увлекательных историй. Или, бывало, я читала ему книжки. Ему самому не довелось прочитать ни одной книги — так уж сложилась жизнь. Поэтому он слушал с радостью и удивлением, как ребенок слушает занятную сказку, а мне такую же радость доставляло читать для него.

Однажды отец коротко рассказал, как пытался отыскать меня после войны. Выписавшись из госпиталя, он стал искать ту санчасть, куда сдал меня. Но войска стремительно катились на запад, а вместе с ними ушла и санчасть. Он попытался найти знакомых солдат, но все тщетно — мог ли кто-нибудь помнить о судьбах подобранных на дорогах войны детей? Больше всего отец упрекал себя за то, что не догадался записать номер санчасти, куда сдал меня.

Рассказывая об этом, он расстраивался, и я постоянно старалась отвлечь его.

От радости, что у меня есть отец, я в первые дни почти не вспоминала Марата.

Но вот я снова начала терять сон, а читая книгу, иногда невольно останавливалась, не закончив фразу: из букв само собой складывалось имя Марат, и я смотрела на него как завороженная.

Я и не догадывалась, что отец все это время пытливо наблюдает за мной. Потом он начал расспрашивать Перигуль. Она не была болтливой и посоветовала мне, чтобы я сама поделилась с отцом, рассказала ему всю правду. Так я и сделала.

— Скажи откровенно, дочка, — спросил он. — Этот парень не был женат?

— Нет, — ответила я уверенно.

— Тогда не печалься. У нас вошло в обычай, что парень старается не ударить лицом в грязь и перед женитьбой приводит в порядок свое хозяйство. Обождем денька два-три. Если к тому времени никаких вестей не будет, я сам постараюсь найти его и поговорю по-мужски.

После этого разговора он не стал ждать и двух дней. Рано утром оделся потеплее и уехал на трассу Бухара — Урал.

Через неделю он вернулся вместе с Маратом. Все, что говорил Марат, было правдой, а два письма, посланные им с трассы, так и не дошли до меня. Не Айзода была ли тут виной? Последнее время при встречах она упорно избегала моего взгляда.

Но какое это имело значение, если все мы были счастливы?..»

На этом заканчивается рассказ Гульзар Каракалпаковой.

Нынешним летом я случайно повстречал всю их семью воскресным днем в парке. Немного постояли, поговорили. Гульзар с семьей получила новую квартиру в наших нукусских Черемушках — большом новом районе города. Марат закончил институт, работает учителем в школе.

Гульзар не слишком изменилась, только тонкие лучики первых морщинок появились у глаз. Может быть, эти тонкие бороздки — след минувших тревог и печалей, ночей без сна?..

Да, забыл сказать, что теперь семья у Гульзар значительно увеличилась: растут двое близнецов — сын и дочка.

Беседовал я только с Гульзар и Маратом. Дедушке Косназару внучата не дали поговорить. Ухватили за полу пиджака и потащили к каруселям.

Он оглянулся с виноватой и счастливой улыбкой, но уже в следующую минуту забыл обо мне.

— Посмотрите, даже шагать стараются все в ногу, — смеясь, сказала Гульзар. — На каруселях непременно будут просить, чтобы их с дедушкой посадили на одну лошадку…

А я подумал: радуйся и радуй других, Гульзар Каракалпакова, русская девушка, чья судьба так удивительно и тесно переплелась с судьбой моего народа! И пусть ничье детство не омрачат беды, подобные тем, какие довелось испытать тебе…