как водку пить запретили, выпустили указ. Вон там, чуть подальше,

где мальчик идёт, взобрался на скамейку с ногами уже зрелых лет

господин и как с трибуны, потрясая в воздухе кулаком, стал говорить

буквально следующее: «Говорят, что любовь к женщине и любовь к

водке – два разных чувства. Но почему тогда эти различные чувства

называются одним и тем же словом – любовь? И если правда то, что

самый высокий смысл жизни заключается в любви, то могу сказать

смело, - я этот смысл постиг. Любовь во мне без границ. Я согласен с

теми проповедниками, которые говорят: «полюби и всё для тебя ста-

нет прекрасным». И если любовь к женщине, в зависимости от воз-

раста и опыта прожитых дней, то возгоралась во мне, то затухала.

Любовь к водке, однажды родившись в душе моей, всегда оставалась

неизменной и с каждым днём становится всё крепче и сильней. Заяв-

ляю это официально. Говорю об этом смело, несмотря на то, что сго-

рание в любви к женщине у вас считается правилом хорошего тона, а

сгорание в любви к водке – страшнейшей болезнью, пороком.

И вообще, я так скажу, сограждане, драгоценные братья и сёстры. Вы

просто завидуете любящим, и то, что взяв власть, добрались теперь

до любящих водку, является самым большим предостережением для

любящих женщин. Закрыв за нами ворота тюрем, лицемерно назван-

ных лечебно-трудовыми профилакториями, общественность, обде-

лённая в любви, накинется на вас. Это не борьба с пьянством, это

борьба с любовью. Тот, кто хоть однажды любил, поймёт и оценит

мою искренность! Идите на баррикады, спасайте любовь, спасайте от

грязных рук!». Так-то.

Достав из портсигара сигарету и закурив её, старичок стал

сильно кашлять.

– Вам не надо бы курить, – сказал Фёдор, с состраданием глядя

на слёзы, выступившие на глазах у старичка.

– Вы правы, – согласился он. – Никогда я курить не любил, но

вот приучили и ничего не могу поделать. Никак не избавлюсь. Дед

меня научил, на войне это было. В окопе мы с ним сидели. Он себе

– 321 –

самокрутку свернул и мне предложил. Закури, говорит, сынок, сейчас

нас бомбить начнут, никого в живых не останется. Ну, я и закурил.

И правду он сказал, как знал. Смотрю, – летят. И так много их летело,

что всё небо стало чёрным от самолётов. Всё небо собой закрыли.

И стали бомбить. Я сразу же сознание потерял, так что до сих пор

толком не знаю, как выжил. Очнулся, лежу весь в земле, засыпало, а

лицо и вся голова – не пойму в чём, в чём-то липком. Я пока в себя не

пришёл, испугался. Думал, ранило в голову, а потом уже сообразил,

что моя голова цела. Это, как оказалось, были мозги того самого деда,

что самокруткой угостил. Ему осколком полголовы снесло. Он как

знал, что умрёт. Нас, новобранцев, двести человек привезли, а после

бомбёжки, только шестеро осталось. Ужасная война была. Страшная.

Поймали, помню, поросёночка, уж как он в той мясорубке уцелел, не

знаю. Окружили, достали ножи, и давай с него мясо кусками резать.

Даже убить его не догадались, с живого куски срезали и в рот. Поро-

сёнок орёт, визжит, никто его не слышит. Лица закопченные, руки в

грязи, одни глаза блестят, и те не человеческие, звериные. Кладут сы-

рое мясо в рот, жуют, а по подбородкам чёрным, по рукам, живая

кровь вместе с салом течёт. Других за это ненавижу, их страшные,

чёрные лица, эти подбородки, по которым течёт сало с кровью, а сам

ем это сало вместе с ними же. Можно сказать, в зеркало на себя смот-

рю, и отражение своё ненавижу. Вот как оно было. Да. Знаете, ничего

противнее и страшнее в своей жизни не видел. Извините, молодой че-

ловек, я бы остался теперь один. Извините.

Фёдор с готовностью оставил старичка и пошёл к Леденцовым.

Он шёл по бульвару и видел перед собой уставшие от горя и страда-

ния лица солдат, со страхом и жадностью, рвущие на себя кусок.

Слышал истошный крик поросёнка, которому суждено было принять

мученическую смерть и душа Фёдора, неспособная до конца поверить

во всё это, болела и эта боль отзывалась физическим недомоганием

всего тела.

Отойдя шагов двадцать от старичка, Фёдор в изнеможении при-

сел на край скамьи, на которой лобызались влюблённые. Они с любо-

пытством посмотрели на него, но ничего не сказали. Посидев с мину-

ту и придя в себя, он пошёл туда, куда не дошел.

– 322 –

Дверь Леденцовых на стук откликнулась прежним безмолвием,

а новый замок смотрел на Фёдора, как бы говоря:

«Неужели не понятно, что тебя здесь не ждут?».

Теряясь в догадках, он решил зайти в ГИТИС, но тут его кто-

то окликнул по имени. В окликнувшем Фёдор, не без труда, узнал

Марселя.

Марсель был одет не так броско и выглядел не таким щёголем,

каким предстал в доме Черногуза. Волосы были растрёпаны, на под-

бородке и щеках повылезла щетина. На нём были синие, вытертые,

вельветовые джинсы и малиновая, короткая майка. На ногах, нечище-

ные туфли со сбитыми каблуками.

– Я тут, в ста метрах живу. На Семашко. Зайти, чайку попить не

желаете? – Как-то жалобно предложил он. – Если хотите, непосредст-

венно к вам есть разговор. Дело, очень важное.

– Мы не знакомы. Да, и чай с вами пить, признаюсь, жела-

ния нет никакого, – сказал Фёдор, неприязненно глядя Марселю

прямо в глаза.

– Вы, наверное, меня не узнали?

– Очень хорошо узнал, – сухо ответил Фёдор.

– Нет же. Нет! – Вскричал Марсель. – Вспомните! Седьмое мар-

та. Ночь. Метро. Инженер Мухин.

– Разве это были вы?

– Я! Честное слово, я! – Стал клясться Марсель. – Правда, тогда

был моложе. Всё-таки, четыре года прошло.

– С тех пор вы изменились.

– Вы тоже. Но, судя по тому, что я вас узнал, а вы меня до сих

пор не узнаёте, я изменился сильнее.

– Теперь узнаю. Простите. Действительно, узнал вас только теперь.

– Не беда, – мягким примиряющим голосом отозвался Марсель

и снова предложил пойти к нему на Семашко, пить чай.

После упоминания Марселем того случая, происшедшего с Фё-

дором ещё до армии, он просто не мог отказаться, тем более, что чрез-

вычайных, срочных дел у него не было, а врать он не умел.

Пришлось идти, пить чай и очень скоро, как зазывавший в гости

и обещал, они подошли к тому дому, где жил Марсель. Жил он на

первом этаже в комнате с высокими потолками. Для того, чтобы

– 323 –

пройти в его комнату, Фёдору пришлось долго идти по коридору, что

тоже происходило не без приключений. Не успел Марсель открыть

входную дверь, как на него накинулась огромная, пушистая собака.

Встав на задние лапы, она передние положила Марселю на плечи. Её

страстным желанием, судя по порыву, было вырваться вон из этой

квартиры. Схватив собаку за густую шерсть и, ударив навалившееся

на него животное дважды коленом в грудь, для того что бы это жела-

ние отбить, Марсель препроводил её в туалет и там запер.

– Проходите, – сказал он Фёдору, включая в коридоре свет. – Вы

тут осторожнее.

Он указал пальцем на кучи и лужи, оставленные в разное время

собакой, не знавшей улицы. Весь пол, кроме того, был усыпан пше-

ном. Ступая по пшену, Фёдор вошёл в указанную комнату и сразу об-

ратил внимание на водяные подтёки, красовавшиеся по углам и захва-

тывающие практически всё пространство потолка, что являлось сле-

дами систематических затоплений.

Не зная, что делать, стал их разглядывать.

– Садитесь, садитесь, – засуетился Марсель. – Я, сейчас. Только