всё это есть и никому я эту жизнь не отдам, не уступлю. И, никому о

ней рассказывать не буду».

*

*

*

Фёдор был разбужен печником в четыре утра, когда веки толь-

ко-только налились приятной тяжестью.

– Вставай, Федя, – говорил печник. – Пойдём, не спеша. Пока

глину накопаем, принесём. Пока хозяйку разбудим, раствор замесим.

А, там, глядишь и рассвет.

– Да, глина нам зачем? Труба осталась, – сказал Фёдор, желая

дать понять, что торопиться некуда и хорошо бы ещё часок поспать.

– Ну, а как же без неё. Всё равно нужна. Печь обмазывать чем

будешь? Давай, поднимайся.

Всё тело болело, каждая косточка ныла, вставать не хотелось, но

делать было нечего.

Когда Фёдор, оставив печника делать раствор из песка и цемен-

та, пошёл с лопатой и двумя пустыми вёдрами за глиной, над его го-

ловой ещё стоял месяц и светили звёзды. Кисти рук не сгибались и до

конца не разгибались, во всём теле кололо и ломило.

Первые два ведра, гружённые глиной, казались неподъёмными,

но незаметно о тяжести и болях думать он перестал, втянулся в работу

и не заметил, как наступил рассвет.

– 307 –

От завтрака они отказались. Работа спорилась, и к полудню, дав

Фёдору ведро с раствором цемента, чтобы тот обмазал им трубу, печ-

ник затопил свежевыстроенную печь.

Сидя на крыше, Фёдор мазал рыжие кирпичи трубы серой мас-

сой раствора, а из неё валил горячий дымок.

Закончив работу, печник позволил себе выпить чуть больше

восьмидесяти грамм и довольный, улыбающийся, плохо стоящий на

ногах, целовал помощника и говорил:

– Жаль, Федя, я не генерал. Дал бы тебе орден за работу!

За печником в дом к Макеевым пришли Укатаевы, изъявившие

желание строить печь, имевшие в наличии все исходные материалы,

включая водку и чай. То, что мастер имел не совсем трезвый вид, их

нисколько не смущало.

Печник ушёл с Укатаевыми, а Фёдор, оставшейся от печки гли-

ной замазал трещины у яблони. Полина Петровна была им довольна,

как никогда.

– Теперь осталось только побелить, что бы солнце отражалось, –

сказала она, имея в виду и печь и яблоню.

На дорогу, как и предполагал, Фёдор получил две корзины с

клубникой и наказ её продать. Паспорт, необходимый для предъявле-

ния на рынке, он всегда носил с собой, опасаясь задержания и вопро-

сов: «Где работаете? Сколько не работаете?». Впрочем, в настоящий

момент о себе он думал мало, более беспокоился и переживал из-за

Степана. Вспоминая о том, что оставил его у Черногуза навеселе. Ду-

мал только об одном:

«Только бы с ним ничего не случилось».

После того, как Степан разошёлся с женой, он убрал из большой

комнаты и рояль, и мягкую мебель, и всё, что напоминало ему о се-

мейной жизни. Завёл огромный стол и много стульев, готовя всё для

товарищеских пирушек. Фёдор присутствовал на них, на дне рожде-

ния и на двух других, праздничных сборах. Присутствовал более из-за

Степана, чтобы приглядывать за ним. Гости у Степана друг другу бы-

ли мало знакомы, все были знакомые хозяина. Наблюдая за гостями,

на ум к Фёдору часто приходила поговорка:

«Было бы корыто, а свиньи найдутся».

– 308 –

Он был свидетелем трёх застолий и на всех этих застольях, кро-

ме него и Степана, состав закусывающих и выпивавших полностью

менялся. Всё были люди малосимпатичные, которые даже не прилага-

ли усилия к тому, чтобы симпатичными казаться. И всякий раз Степан

напивался до поросячьего визга и шёл в таком состоянии принимать

ванну. Фёдор, как нянька, шёл за ним, стоял и следил, чтобы Степан

не утонул. Вот и теперь Фёдор переживал за друга так, как будто он

отпустил его пьяного в ванну без присмотра.

В автобусе, который вёз Фёдора в Медынь, с ним рядом ехала

женщина, говорящая без умолку.

– Собака моя хлеб ест, – говорила она. – Что сами едим, тем и

её кормим. Мне сказали, что можно ей сделать укол, и она умрёт, но я

не согласилась. Что же это, и я старая, что же – и мне укол делать?

Пусть живёт. Дед у меня без ноги. А, почему отняли? Сахарный диа-

бет у него, гангрена началась, вот и отняли.

Она отвернулась от молча слушавшего её Фёдора и, обраща-

ясь к молодой женщине, сидевшей с ребёночком на руках, постоян-

но одевавшей своему чаду шапку, которую он тут же капризно сни-

мал, сказала:

– Не надевай шапку, видишь, не любит.

Фёдор тем временем прислушался к разговору двух древних

старушек, сидевших впереди.

– Сын у меня в войне пострадал, весь изранен, изломан вернул-

ся. В голове осколок торчит, – говорила старушка в белом платочке

старушке в платочке голубом. – Раз осердилась на него, ударила по

голове, а он говорит: «Ой, мама, что ты, ведь я так и умереть могу».

Пошла к врачам, сделайте, говорю, операцию, что ж он с осколком

живёт, мучается. Не можем, отвечают, он тогда дурачком станет. Так

пожил он шесть лет и умер, а жена его пришла ко мне и говорит:

«На, бери».

– Ну, помолчи! – Сказал бабушке-рассказчице мужчина лет

сорока.

– А, это что за парень? – Спросила старушка в голубом платке,

имея в виду сорокалетнего, просившего помолчать.

– Это внук мой. Кинула мне его в пелёнках и ушла. А, я ей ска-

зала: «От крови своей не откажусь». Взяла, с тех пор его и рощу.

– 309 –

– Ну, помолчи! – Снова влез мужчина.

– А что? Я правду рассказываю, – спокойно продолжала ста-

рушка. – Он не любит, когда я о матери его плохо говорю. Ну, а ты

теперь с кем живёшь?

– С Богом.

– Так. А где?

– Да, на старом месте. Куда я оттуда. Там лежит сестра моя, муж.

– Так они живут там?

– Лежат.

– Ой, а я...

Старушки умолкли, каждая думая о своём.

В Медыни Фёдор сел в полупустой автобус и всю дорогу спал.

Но спал с приключениями. Стоило ему заснуть, как немедленно уда-

рялся лбом о затылок сидевшего перед ним мужчины. Тотчас просы-

паясь, он, виновато поглядывая в глаза потерпевшего, который пово-

рачивался и интересовался тем, что происходит, и приносил извине-

ния. И такой порядок вещей продолжался на протяжении всей дороги.

Раз двадцать. Что интересно, ни один, ни другой не пересели на сво-

бодное место, коих в автобусе было предостаточно.

В Малоярославце, сев в электричку, Фёдор оказался невольным

слушателем новых разговоров.

Самая пожилая из трёх женщин, сидевших рядом с ним, расска-

зала о своей молодости, о том, как хорошо ей было жить при Сталине,

сколько радости, сколько порядка было в стране. Вторая поведала о

том, как воспитывала сына и в качестве примера своих методов, вы-

брала случай, когда её малолетний сын украл у неё из кармана два-

дцать копеек.

– Прихожу домой, – рассказывала она, – целую его и чувствую,

что пахнет от него ванилином. Спрашиваю, что ты ел? Я, говорит,

мамочка, мороженое ел. Так, говорю, на какие деньги? Я, мамочка, у

прохожего попросил. А я знаю, что у него не такой характер, что бы

просить у чужих. Надавила на него, он сказал мне правду. «Мне очень

мороженого захотелось, я взял, мамочка, у тебя из кармана». Ах, так,

говорю, значит, ты своровал? Значит, ты вор? А ты знаешь, что воры

на вокзалах живут? Взяла и постелила ему на полу в коридоре. Он ле-

жал, ворочался. До трёх часов не мог заснуть, я следила. Подняла я

– 310 –