иероглифами, сидел за столом и смотрел на то, как она это делает.

– А почему у твоего отца чёрные волосы, а у тебя белые? –

Спросил он, голосом полным ласки и нежности.

– Это не отец. Тот, что на рынке был, это мой муж, – так же

нежно и ласково ответила Жанна.

– Муж? И, ты его любишь?

– Нет.

– А любила?

– Любила, – спокойно говорила Жанна. – Мне кажется, что лю-

била. Но это была не такая любовь, какой я люблю тебя. Я его не как

мужа любила, а скорее, как отца. Он мне вернул ощущения детства.

Дал то, чего я в детстве была лишена. Всё, что хотела, покупал, у меня

голова шла кругом. Но, это длилось недолго, скоро всё надоело.

Я просила его тогда, чтобы он меня отпустил, но он кричал на меня и

слушать ничего не хотел. Предстал, наконец, таким, какой есть на са-

мом деле. Поздно я его разгадала, но когда разгадала, возненавидела.

А, отец у меня работал на стройке, и от него постоянно пахло извёст-

кой или замазкой, не знаю чем точно, но до сих пор отчётливо помню

запах. Такой противный, кислый, удушливый. Было ощущение, что он

приносит вместе с собой со стройки целое облако кислой пыли специ-

ально для того, чтобы травить меня. Этот запах заполнял в квартире

всё. Каждый уголок, каждую щель. Я бежала от него на улицу, но он и

там меня преследовал. Я ненавидела отца за то, что он работает на

стройке, за то, что от него плохо пахнет. Отец у меня был хуже мужа,

он был позором моим. Я помню – как-то проснулась, лежала и не мог-

ла понять, утро на дворе или день. Если утро, думала я, то почему

отец не идёт в уборную? В течение всей моей жизни в родительском

доме каждое утро начиналось с того, что отец, шаркая тапочками, шёл

в уборную. Но, это ещё не всё, это только начало. Он шёл в уборную,

гремел задвижкой, матерно ругался и возвращался за папиросами.

Снова раздавалось шарканье, снова гремела задвижка и снова, грязно

ругаясь, он возвращался в свою комнату, но теперь уже за газетой. Без

папиросы и газеты, видимо, не мог отправлять свои надобности, не

шёл нормально процесс. Видимо, с годами выработался условный

рефлекс. И так неизменно, каждое утро, как по написанному: забывал,

– 304 –

возвращался, ругался, снова забывал. Шлёпанцы, задвижка, это был

какой-то ад для меня. Даже сейчас вспоминаю, и дрожь бежит по телу.

Выйдя от Жанны на улицу и попав в объятия шумного летнего

вечера, Максим побрёл по дороге наугад, никого и ничего не замечая.

Шёл, то и дело останавливаясь и озираясь, стараясь вспомнить и разо-

браться, где находится и куда ему дальше идти. Были такие отрезки

пути, когда останавливался через каждые два шага.

Со стороны Максим выглядел странным, но в Москве стран-

ных много, к ним привыкли, и поэтому на него никто не обращал

внимания. Он, действительно, шёл так, будто выбирался из дрему-

чего леса. Только лес, из которого Максим выбирался, состоял не из

деревьев, а из собственных мыслей и фантазийных образов, облеп-

лявших его со всех сторон с такой плотностью, что не останавли-

вайся он через каждые два шага и не разгоняй их, путём растирания

руками висков и встряхивания головы, наткнулся бы лбом на дерево

или телеграфный столб.

Теперь, когда Максим знал, что Жанна замужем и что он пре-

ступник, ему было не по себе. Но, как не странно, преступником он

себя не считал, а считал таковым её мужа.

Максим любил Жанну страстно, до безумия. Любил каждый её

пальчик, ноготок. Знал, чувствовал её так же хорошо, как самого себя.

И совсем недавно они веселились, наслаждались своим чувством,

упивались долгими, пьянящими взглядами и поцелуями, слушали го-

лоса друг друга, как волшебную музыку и вдруг такое: «Это не отец.

Это муж мой».

«Какой ещё муж? Зачем? Откуда он взялся?».

Максиму нравилось в Жанне всё: как говорила, как молчала,

как одевалась, как умела носить вещи, и даже то, как раздевалась. И

вдруг всё пропало, исчезло, появилось что-то страшное, колючее, не-

нужное, называющееся неприятным словом «муж».

Всё это никак не вязалось с её образом и его представлением о

ней. Как ему теперь быть? Как ему теперь жить? Да, и возможно ли

было жить, после такого известия, после эдакого, грянувшего, как

гром среди ясного неба, сообщения? Он не знал. Мысленно склонялся

к тому, что никак не возможно. Как же это так? Как, она, своё тело,

свою душу, такую для него родную и дорогую, отдаёт кому-то друго-

– 305 –

му, какому-то там мужу, пусть даже законному и имеющему все пра-

ва. Нет, всё это невозможно было понять, и невозможно было об этом

даже помыслить.

Вспоминая свежесть её дыхания, благодарные взгляды, ласки,

он не находил себе места. И как не успокаивал себя тем, что он не

муж, а любовник, что обманывают не его, а обманывает он, и по всем

правилам приличия ему и ревновать-то нельзя, всё одно, ничего не

мог с собой поделать. Всё это было слабым утешением.

И тогда Максим придумал для себя другое успокоение.

«Муж её стар, – рассуждал он, – ленив и конечно, как мужчина,

давно не состоятелен. Тем более, сама Жанна сказала, что любит меня

одного. Значит, все переживания напрасны. Да, и какой он ей супруг?

Он старый, дряхлый, некрасивый, а она молодая. Я ей муж, а она мне

жена. Теперешнее её положение временное и мне просто не надо об-

ращать на это внимания».

Эти рассуждения, действительно, несколько успокоили его и,

если о муже Жанны он совершенно не позабыл, то, по крайней мере,

все мысли о нём отложил в своей голове на дальнюю полку.

После вчерашней и сегодняшней встречи с Жанной, в Максиме

твёрдо закрепилась уверенность, что он самый лучший человек на

земле. Самый умный, красивый, достойный и исключительный. Вот

никого же она не любит, а любит его. А она самая-самая из всех жи-

вущих на земле. Значит, он лучший. Лучше других. Лучше всех. Он

давно подозревал в себе что-то особенное, замечательное, отличное от

прочих, теперь же сознание своей исключительности в нём не имело

пределов. Он чувствовал в себе неуёмную силу, власть над всем его

окружающим, над природой и людьми.

– Завтра встретимся, потребую, чтобы немедленно бросила му-

жа и ушла со мной, – говорил он вслух. – Конечно, послушается. Она

вся в моей власти и ей, похоже, самой нравится мне подчиняться. А

откажется, – припугну. Скажу, что больше меня не увидит. Да нет, не

откажется. Зачем ей отказываться, мы подходим друг другу, а ста-

рик – он ей не нужен.

Шагая от Жанны, и совершенно теперь успокоившись, Максим

смотрел по сторонам и думал:

– 306 –

«Вот, сколько много вокруг прохожих, разных людей и никто

из них не знает о моей тайной жизни. Не знает и не должен знать.

Все проходят мимо, и никто не обращает внимание на то, что я изме-

нился. Что изменилась вся моя жизнь. Ну, и пусть не замечают пере-

мену во мне, им же хуже. Главное, что сам я знаю о своей перемене и

знаю о том, что и они переменились вместе со мной. Но, неужели же

и они, каждый из тех, что проходят мимо, имеет свою, тайную, со-

крытую от других личную жизнь? Как-то это не совсем честно по от-

ношению к другим, по отношению к тем, от кого скрывают. Но, од-

нако же, и рассказывать об этом тоже нельзя. Нет, не имеют они та-

кой жизни, какая есть у меня. И, никто из них никогда ничего подоб-

ного не чувствовал и не испытывал. Только я один. Только у меня