не любила. Не любила за то, что они сухие и бескровные. Их порядка
– 286 –
во всём, не любила. Язык казался некрасивым и потом ещё за то, что
они страшно самоуверенные. А самоуверенность, по-моему, это такая
тоска. У них командная речь подавляющая, кричащая, манеры на-
хальные. Приходил к нам немец из ВГИКа, сценарист, учится на сце-
нарном, приятная внешность, хорош собой, но такая самоуверенность!
Вошёл, как к себе домой и сразу же стал объяснять, как надо обра-
щаться с мебелью, как ручки латунные очищать, будто это самое
главное в жизни. Вот так запросто вошёл и стал сразу говорить, нико-
го не слушая. Ой! Мне не нравилась и их точность, и их обязатель-
ность. Какая-то скука сквозила во всём этом. Бесстыжесть их не лю-
била. Равнодушие у них очень развито и чувство собственности
страшное. Прямо какие-то властелины материального мира. Считала
их чистоплюями и занудами. Считала, что немцы противные люди.
Никогда они не раскинут широко, для объятия, руки, даже в самые
сильные минуты. А тут – приезжали к нам студенты из Лейпцига, по-
казывали отрывки свои и там, в одном из отрывков, немецкий офицер,
вернувшийся из плена, беседуя с девушкой, вдруг, внезапно закаш-
лялся, взялся рукой за грудь и, достав из кармана платок, вытер губы.
В этот момент, слышу за спиною у меня Случезподпишев, это студент
один, я с ним когда-то на одном курсе училась, злорадно шепчет: «это
наши ему настучали». Я повернулась к нему и сказала: «заткнись».
А после показа, оставшись одна, подумала и поняла, что сказала это
«заткнись» не ему, а себе, своему нехорошему чувству, появившемуся
в душе. Вместо нормального, человеческого сострадания, там вдруг
появилось злорадство.
– Может, это следствие боли, из-за утраты близких в прошед-
шей войне?
– Нет. Боли не было. Просто неприязнь. Чужое. Какая нужна
боль, чтобы не любить весь народ, а я ведь не любила. Не любила
только немцев. И вот, надо же было такому случиться, что вы немец и
совсем не такой. Дело в том, что я их на самом-то деле хотела любить,
вот только не знала за что и как. Моя «нелюбовь» меня очень тяготи-
ла. Вы разрушили все мои представления о немцах и знаете, мне те-
перь кажется, что этой проблемы в душе моей больше нет. Хорошо,
что вы немец. Хорошо, что вы такой, какой есть. И ещё. Обязательно
должна рассказать вам о том, что у меня было со Степаном, ну, то
– 287 –
есть, что у меня ничего с ним не было. Степан, вы помните, я говори-
ла, что он подставил ножку мне в детстве и только недавно извинился.
Вы это помните. Конечно, помните. И я это его извинение запомню на
всю жизнь потому, что оно в моей жизни сделало переворот. Сознание
перевернуло. Ведь я, накануне этого его признания, обидела на Арба-
те юношу, походя. Он продавал свои стихи и поверх его самодельных
книжек, было написано: «стихи с автографом поэта». Я спросила:
«Действительно, считаете себя поэтом?». Он смутился, стал что-то
объяснять, я пошла своей дорогой. Понимаете, Карл, я не имела права
у него об этом так спрашивать, не имела права обижать. И поняла я
это всё только после принесённых мне Степаном извинений. Как же
так? – Думала я. – Я хорошо помню, как в детстве играли в парик-
махера и он так меня подстриг, что пришлось потом стричься наголо и
ходить среди лета в шапке. Я стеснялась лысой головы. Думаю, изви-
нился бы лучше за это, а он просит простить за то, за что мне и про-
щать его неловко. Так как, несмотря на то, что по его уверениям я
сильно расшиблась, разбила лоб, громко плакала – ровным счётом ни-
чегошеньки из этого не помню. Ну, то есть, мне этого было не надо,
извинения его. Всегда думала, что извиняются для того, чтобы потер-
певшей стороне не так больно было, а тут, оказывается, что-то совер-
шенно другое. И вот тогда в голове моей произошёл переворот. Ока-
зывается, поняла я, люди извиняются ещё и затем, чтобы как-то себя
самого постараться очистить от зла, когда-либо содеянного, кому-
либо причинённого. Ведь так оно и есть. Сделаешь ты кому-нибудь
зло, и оно висит на твоей душе камнем, спать не даёт, кажется, что
прилипло на веки вечные. Я тут же вспомнила арбатского юношу, по-
бежала к нему и извинилась за свой вопрос. Он так же краснел, как и в
прошлый раз, бормотал себе под нос что-то невнятное, говорил, что
меня не помнит, но на листке уже было написано совсем другое. Было
написано: «Продаются стихи с автографом автора». В конце концов,
он меня простил, и я осталась довольна. Какое это, оказывается, на-
слаждение – быть прощённой! Я поняла великую истину, что жить на
белом свете легко, если ты никому не делаешь зла, а если невольно и
делаешь, то надо не бояться в этом сознаваться, и искренне просить
прощения. Знаете, Карл, я раньше не могла понять, почему люди му-
чаются, а тут, вдруг, поняла. Они переступили запретную моральную
– 288 –
черту, и мир им видится перевёрнутым. Не способны они понять что
хорошо, а что плохо, белое там видится чёрным, а чёрное белым. Пе-
репутали понятия о добре и зле, и не знают, за что извиняться, за что
просить прощения. А непрощённое зло между тем накапливается, об-
лепляет душу со всех сторон и с таким грузом, конечно, не до полёта,
не до веселья. И тогда эти люди говорят, что жить тяжело, что жизнь –
каторга. А ведь это не так. Правда? Я поблагодарила Степана за его
запоздалое, но такое нужное, как оказалось, для меня извинение и мы
стали встречаться, ходить в театр, в кино, гулять по набережным. Он
приходил ко мне на премьеру. Подарил такой букет, какого никто из
актрис никогда и в глаза не видел. Так завязались между нами довери-
тельные отношения. Но, чтобы вы сразу поняли, что это были за от-
ношения, вам надо знать, во-первых, то, что он до сих пор не разведён
с женой, до сих пор её любит и просто не знает, как вернуться к ней.
А, во-вторых, то, что отношения у нас были сугубо дружеские. Он
был тогда сама осторожность, сама предупредительность. Всем своим
видом говорил: «Я ни на что не претендую, ни на что не рассчитываю,
только не гони». Существовал между нами негласный договор: быть
рядом, пока это не связывает одного или другого. Понимаете, он не
столько ухаживал за мной, сколько просто ходил. Видимо, просто ну-
ждался в том, чтобы рядом с ним был человек, живая душа. И я до-
пускала эти прогулки и принимала цветы, потому что казалось – отго-
ни я его тогда, и он сделает с собой что-то ужасное. Допускала, пото-
му что границ дозволенного он не переступал. Да. Так всё это было,
но кончилось после того случая, который произошёл в день поминок
моего дяди, Петра Петровича. Не стану рассказывать подробности.
Просто случилось то, после чего совместные прогулки стали невоз-
можны. Вы помните звонок, тот, телефонный? Звонила подруга, Ван-
да, она среди прочего сообщила, что ничего между ними не было. Она
не понимала, что меня от неё отвратил не сам факт измены или не из-
мены, а то, как они оба со мной обошлись. С прохожим так не обхо-
дятся, не должны обходиться, а они со мной так поступили. И кто по-
ступил? Лучшая подруга и человек, которого я к себе допустила, по-
зволила быть рядом. Человек, которого тоже считала другом. Ну, ска-
жите, Карл, должны же быть у людей какие-то элементарные обяза-
тельства перед другими? Нельзя же плюнуть сегодня человеку в лицо,