чём настоятельно его просил Черногуз. А просьба Корнея Кондратье-

вича, он ещё не знал, что тот мёртв, была для него важнее приказа ко-

мандования.

До пролёта, соединяющего четвёртый этаж с третьим, Карла до-

несли прямо в кресле, а там обязанности у друзей разделились, пока

Назар сажал Карла на подоконник, Максим отнёс кресло на улицу.

Оставив кресло у подъезда и, доверив приглядывать за ним Матвею

Ульянову, гулявшему во дворе с мальчишками, он тут же вернулся.

Сложив руки замком и посадив на них Карла, они стали медлен-

но спускаться. Выйдя из подъезда, Максим увидел, что Матвей сидит

в креслах и под смех мальчишек катается, рулит колесами, при этом

сам смеётся. Посадив Карла на скамейку, он кинулся к Матвею.

Назар, пристально следивший за ним и предварительно разгля-

девший в друге неладное, тут же схватил Максима за руку и попытал-

ся удержать. Максим вырвался, высвободил руку, но тут же Назар, с

силой, ухватился за другую. Но силы были не равны, с Максимом

– 439 –

действительно что-то происходило, он находился в каком-то сума-

сшедшем восторге, и Назар не мог его сдерживать. Максим засмеялся

нервным смехом, ударил Назара по рукам, оттолкнул и, подбежав к

креслу, стал с силой бить Матвея по лицу.

Матвей не понимал, в чём дело, даже не закрывался. Он на-

столько привык к тому, что его никто не трогал, наоборот, только за-

щищали, что просто не знал, как на происходящее реагировать. Сам

Максим был первым ревностным его защитником. Кровь мгновенно

брызнула из разбитого носа и лопнувшей губы, стала капать на белую

рубашку, в которую Ульянов был одет.

Сообразив, что Матвея больше бить нельзя, Максим забежал в

подъезд и там, ударив с силою несколько раз кулаками по стене, от

чего посыпалась штукатурка, горько заплакал.

Во дворе все те, кто оказались свидетелями происшедшего,

пришли в недоумение. Тот, кто первый вставал на защиту Матвея, кто

учил не давать его в обиду, сам, на глазах у всех, ни за что, за то, что

тот сел в кресло с колёсами, так зло и жестоко избил его.

Как и все находящиеся во дворе, так и сам Максим, избивая

Матвея, который никогда не дал бы ему сдачи, чувствовал, что делает

что-то страшное. Чувствовал, но не владел собой, не мог управлять

своими действиями, не в состоянии был остановиться.

Плача в подъезде и облизывая в кровь разбитые руки, Максим

вслух, как бы обращаясь к кому-то невидимому, приговаривал:

– Видишь, что ты со мной делаешь. Как мучаешь.

Заметив вошедшего в подъезд Назара, Максим постарался

скрыть слёзы, сказал ему, что всё будет нормально, пусть только тот

теперь от него уйдёт. Его начинала бить изнутри точно такая же

дрожь, как когда-то Назара.

«Да, он был прав, – думал Максим. – Лучше от женщин дер-

жаться подальше. Никогда я так раньше не мучился».

– Ты с Карлом побудь минут пять, – сказал он, ёжась. – А, я

скоро выйду, к вам подойду.

Назар, которому никогда прежде не приходилось видеть слёз

Максима, послушно оставил его и вернулся к Карлу. Вернулся с тем,

чтобы везти его по двору, то есть, гулять. Но ему этого сделать не да-

– 440 –

ли. Из подъезда на улицу, следом за ним, как угорелые, выбежали

Шафтин и Лёня.

Выбежали и попросили Карла подняться наверх, якобы для

чрезвычайно важного разговора. Что Карл с их помощью, но без осо-

бого удовольствия, и исполнил.

Узнав об избиении Матвея, Галина, взяв брата за руку, пошла с

ним к Ульяновым. Она вела его просить прощения, захватила с собой

четвёртую часть от большого, открытого, клубничного пирога, утром

испечённого, а также новую рубашку, купленную для Максима.

Мама у Матвея была под стать сыну, такой же тихой и безот-

ветной, о чём красноречиво свидетельствовал диван, красовавшийся

на шкафу, поставленный туда паркетных дел мастерами, якобы подго-

тавливавшими себе пространство для работы, а на деле пускавшими

пыль в глаза. Диван так и простоял на шкафу два года, и всё это время

Ульяновы, мать и сын, безропотно спали на полу.

Подарки и извинения Матвей принимал с тем же непониманием,

с каким недавно сносил побои. А его мама, наотрез отказывалась от

всего, мотивируя это тем, что сын сам заслужил то, что получил, и ес-

ли кому и просить прощение, так это Матвею у Максима и никак не

наоборот. Сошлись на том, что оба виноваты и стали общими усилия-

ми, по предложению Галины, снимать со шкафа диван.

Придя вместе со Степаном к себе домой и, узнав, что Максим

жив, Фёдор успокоился. Но длился покой недолго. Полина Петровна,

со слезами на глазах, сказала:

– Собирайся, пойдёшь со мной к Павлику. Звонила какая-то Ни-

на Георгиевна, сказала, что он болен и просил, чтобы я пришла обяза-

тельно вместе с тобой.

Полина Петровна расплакалась.

– Да что ты? – Растеряно спросил Фёдор, который хотел отка-

заться от похода к двоюродному брату. – Чего плачешь?

– Говорит, совсем плох, – пояснила мать, вытирая слёзы. – Го-

ворит, при смерти. С вами замоталась, совсем про него забыла.

– Оставайся. Переодевайся, – говорил Фёдор Степану, уходя. –

Дождись Максима, расскажи ему всё, или нет, не надо. Лучше ничего

не говори. Сам сообразишь, как поступить. Действуй по обстоятельст-

– 441 –

вам. Если будет нужно, побудь с ним. А если не будет нужно, беги к

Марише. Она, наверное, тоже тебя заждалась.

Сам Фёдор переодеваться не стал, Полина Петровна торопилась,

и он не хотел её задерживать. Всю дорогу матушка нервно рассказы-

вала про печника, с которым Фёдор клал печь, как тот напился у Ука-

таевых и трое суток спал.

– Как проснётся, так просит похмелиться. Они ему поднесут, он

выпьет и снова спать. Так печь им и не выстроил.

Она рассказывала с тем, чтобы не думать о племяннике, чтобы

отвлечься, но то и дело, прерывая свой рассказ о печнике, охала и

принималась нервно повторять одну и ту же фразу:

– С вами замоталась, совсем о нём забыла.

Фёдор шёл молча рядом с ней, ничего не спрашивая и ни на что

не отвечая. Подходя к знакомому дворику, в котором когда-то жил и

дядя Петя, Фёдор заметил чрезвычайные перемены.

На улице, вдоль дома, стояли крытые, военные машины, весь

двор был огорожен специальными металлическими конструкциями,

вдоль которых плотной стеной стояла милиция. За оградой наблюда-

лось большое скопление народа, беспрестанно толкавшегося и без-

думно передвигавшегося.

Спецавтобус, с решетками на окнах, стоящий у входа во двор,

крики полковника в мегафон, предлагавшего, в сотый раз, очистить

двор, непривычные дружинники, с фиолетовыми вместо красных, по-

вязками на рукавах – всё это настораживало и вызывало чувство не-

приязни, по отношению ко всем находящимся, как во дворе, так и за

его пределами.

Наблюдая за происходящим, Фёдор никак не связывал всё это с

братом, к которому они шли, но, приглядевшись и заметив, что с

фиолетовыми повязками на рукавах стоят исключительно знакомые

лица, стал думать иначе, и пока шли, попытался самостоятельно ра-

зобраться в том, каким образом брат мог быть с ними связан, но

сколько не думал, ничего в голову не пришло. А с повязками стояли:

Глухарёв, грузчик Валентин, и знакомые по поминкам дяди Петра,

Кирькс и его дочь.

Прямо у спецавтобуса, с решётками на окнах, Фёдора и Полину

Петровну встретила солидная, представительная женщина, предста-