– Ну, если что и приукрасил, то самую малость. Ты иди, Мари-
на, прогуляйся. Мы тут с Фёдором Лексеичем о делах поговорим.
Марина встала и, не сказав ни слова, послушно ушла. Проводив
её взглядом, Ватракшин в разговоре, как будто перескочил на другую
тему, на самом же деле всё это было продолжением рваных бахил.
– Ненавижу воров, – говорил он, – хотя сам воровал.
Заметив улыбку на лице у Фёдора, которую тот просто не сумел
скрыть, Ватракшин, возможно, собиравшийся закончить этими слова-
ми воспоминания юности, или только скользнуть по теме воровства,
углубился, стал объяснять себя, дотошно доказывая свою правоту.
– Я воровал до Москвы, но как приехал в столицу, то как отре-
зало. Верите вы в это или нет?
– Верю, – поспешил успокоить его болезненную мнитель-
ность Фёдор.
– В общежитии у нас поначалу тоже воровали, – продолжал
Илья Сельверстович, который слегка успокоился, но всё ещё рвался
доказывать. – Поужинаешь, оставишь кусок хлеба на утро, чтобы по-
завтракать. Встанешь, хлеба нет. Воровство процветало. И я взялся,
стал устраивать тёмные. Ложится вор спать, его в темноте с четырёх
сторон накрывают одеялом вместе с головой, и это одеяло держат, а
остальные начинают лупить его, чем попало. Ремнями, бляхами, пал-
ками, сапожной ногой. Знаете, что это такое? Это не нога в сапоге, хо-
тя и ноги в ход пускались. Это палка с железным загнутым концом,
предназначенная для того, чтобы каблуки подбивать. Вот такой са-
пожной ногой, словом, чем попало охаживали. Охаживают, а он там
скулит, крутится веретеном. И били до тех пор, пока не затихал.
И били все. Всех заставляли бить. И все видели, что за воровство бы-
вает, и это от воровства лучшее лекарство. Сразу же всё прекратилось,
все кражи. Я собрал как-то всех и сказал: «В общежитие неси всё. Во-
руешь ты где-нибудь, меня это не касается, лишь бы ты в общежитии
не воровал и из общежития не выносил. Да, я тогда задиристым был и
– 384 –
не смотрел, что кто-то выше меня, сильнее. В кармане всегда соль но-
сил, в глаза швырну горсть, и пока он, высокий да сильный, глаза про-
тирает, бью его наотмашь кулаками по голове или свалю на землю и
ногами. Меня боялись. А сейчас люди зажрались. Я, помню, мочил
белый хлеб в воде, посыпал его сахарком толчёным, и для меня это
было пирожным. Да, было тогда другое время. Время было голодное.
Ватракшин как-то воспалённо взглянул на Фёдора и сказал:
– Вы, я знаю, приехали за деньгами для ребят. Вам все эти мои
воспоминания – ничего не значащая болтовня.
– Отчего же, мне интересно, – поправил его Фёдор, но Ватрак-
шин, сделав вид, что поправку не услышал, продолжал гнуть свою
линию. – И в этом вы правы. Но, болтал я не только потому, что вос-
поминания нахлынули, но ещё и по той причине, что не хотел при
Марине говорить о знакомых ей ребятах.
Илья Сельверстович вылил из своей чашки остывший чай в пус-
тую Маринину, налил себе горячего чая и, воровато оглянувшись,
продолжал:
– Ребятам тем я денег не дам. Им не дам, а Вам дам. Но Вам, не
для них. Понимаете? Не для них, а для себя. Вы мне нравитесь. В ва-
ших глазах горит огонь, светится мысль. Я Вам верю. А те, господа –
бросьте их, они никогда ничего не сделают, ничего не создадут. По-
чему? Спросите вы у меня, а я вам отвечу. Потому, что не сумеют.
В их глазах растерянность, страх, безверие, они думают чёрт знает о
чём, они глупые. Впрочем, что я вам говорю то, в чём вы лучше меня
осведомлены? Я же знаю, что вы деньги приехали просить единствен-
но из своей доброты. Сами же в глубине души уверены, что они их
пустят в трубу, и всё-таки поехали просить, хлопотать. Мне денег не
жалко, берите, пожалуйста, но только не для трубы и не для демонст-
рации добрых качеств, драгоценной вашей души. Нет, на эти цели не
дам, обидно. Дайте же слово, что фильм будете делать вы, по моему
замыслу и дело в шляпе. Даёте слово?
Фёдор, сидевший за столом с опущенными глазами, от слов
Ватракшина покрасневший, не поднимая глаз на собеседника,
ответил:
– Нет.
– 385 –
– Почему? Объяснитесь, – мстительно настаивал Ватракшин,
который, видя смущение Фёдора, ликовал.
– Я не режиссёр, – медленно, с расстановкой заговорил Фёдор,
поднимая глаза. – Я, как вы правильно поняли, всего-навсего тот че-
ловек, которого посылают за деньгами. Если вы всё-таки пересмотри-
те своё отношение к моим друзьям... Пересмотрите и решитесь по-
мочь или пожертвовать, вот телефон режиссера, его зовут Вадимом.
Такими будут мои объяснения.
– Да, Фёдор Лексеич, расстроили. Расстроили вы меня, впрочем,
всего этого и следовало ожидать. Люди такого типа как вы, не оби-
жайтесь на «типа», для себя бы денег не просили и не взяли бы. Ведь
не взяли бы? Никак? Ни под каким соусом? Ну, с кино понятно, за-
кончим с кино. Телефон я оставлю, отношение к господам вашим
друзьям пересмотрю. Но вот вы, не как я не знаю там кто, а как нор-
мальный, обыкновенный молодой человек, ведь, наверное, нуждаетесь
в деньгах? Так возьмите. Возьмите для себя, по-человечески. Для под-
держки, так сказать.
– Большое спасибо, у меня деньги есть, – с чувством, искренне
поблагодарил Фёдор.
– Ну, вот, – не унимался Ватракшин. – Смеётесь надо мной? Ну,
смейтесь, смейтесь. «Нет, спасибо. У меня их есть». Похвально! От-
куда они у вас есть? Ну, не хотите, так не хотите. Да, неприятно, что
всё это так получилось, но не беда. А признайтесь, Макеев Фёдор
Алексеевич, вы, должно быть, очень хороший человек? Нет, не улы-
байтесь, я серьёзно. Так жить – заботясь о других и в наше-то время,
когда всякий-каждый рвёт и тащит. Так недолго, мой любезный, и ду-
рачком прослыть. Да, я ручаюсь, что те, для кого вы эти добрые дела
делаете, за глаза вас давно уже им потчуют. Не верите? Очень скоро
убедитесь. В открытую окликать начнут этим зычным словом и будут
смело смотреть в глаза, твёрдо зная, что правы. Да, мало того, что ду-
раком назовут, оно бы ладно, если только это, подозреваю, этого не
боитесь, так ведь ещё и пострадать за свои добрые дела можете – вот
чего бы не хотелось, чего больше всего боюсь. Поверьте, не пришло
ещё время добрые дела делать. Не понимают, не ценят!
– 386 –
– Да, разве для этого они делаются? Для того что бы ценили? –
Не выдержав, заговорил Фёдор. – И потом, если уж страдать, то луч-
ше за добрые дела, нежели за злые.
– Одинаково! – Завопил Ватракшин, но тут же, опомнившись,
взял на несколько тонов ниже. – Поверьте, Фёдор Алексеевич, одина-
ково. И спасибо за то, что сказали так, а не иначе. Я-то, испорченный,
грешным делом подумал, что скажете по-другому. Я бы, на вашем
месте, не упустил случая, вот что сказал: «Лучше не сделав зла, быть
осуждённым, чем, не сделав добра, удостоиться похвалы». Зря не ска-
зали так. Думаю, вы меня просто пожалели. Сказав так, вы бы тем са-
мым, кроме того, что себя оправдали, ещё бы могли и меня ковыр-
нуть. Ведь вы же, конечно, считаете, что я... Ну, ладно, оставим. Так
вы, значит, убеждены, что пришло время добро людям делать?
– Убеждён, – тихо, но твёрдо сказал Фёдор.
– Ну, тогда мне пора на тот свет, потому что я этого прихода не
заметил, – отшутился Илья Сельверстович и, потерев ладонью лоб,
спросил. – А вот скажите мне, милейший Фёдор Алексеич, ещё вот
что. Ещё один такой момент. Ведь вы, должно быть, как все доброде-