Глаза у Ватракшина блестели, сам он весь побелел, за столом
воцарилась напряжённая тишина. Выдержав паузу, Илья Сельверсто-
вич захохотал болезненным, деревянным смехом, как сумасшедший.
Отсмеявшись, вытерев носовым платком с лица, вдруг выступивший
пот, он налил себе в чашку чая и стал разоблачать сказанное.
– 380 –
– Это я пошутил, – говорил он. – Проверку вам, а заодно и себе
устроил. Какой из меня Генеральный Секретарь? Какой из меня со-
ветчик? Достало б ума разобраться в простейшем.
– Я так и знал, что обидитесь, – сказал Фёдор. – Извините.
Бес попутал.
– Извиняю, – с кривой двусмысленной улыбкой, сказал Ватрак-
шин и, вдруг, убрав улыбку, серьёзно добавил. – Хотя, если желаете,
действительно скажу, как писать.
– Скажите, – согласился Фёдор, не находя, о чём ещё можно бы-
ло бы говорить.
– Рекомендации простые. Найдите самого жалкого, бесправного,
обойдённого судьбой человека и попробуйте его защитить, оправдать.
И всё описывайте не торопясь, с любовью и болью. К светлому концу
ведите через страдания, чтобы вызвать в читателях сострадание. Ибо,
и это ни для кого не секрет, всё, как вы это говорили, стояло, стоит и
будет стоять на сострадании. Собственно - весь секрет. Хотя, повто-
ряю, секрета никакого в этом нет. Все это знают, да вот беда, написать
не могут. Слабосильны, так сказать, не способны. А скажите, Фёдор
Лексеич, у вас были какие-нибудь скрытые пороки? Вы боролись с
ними, изживали их? Преодолевали когда-нибудь великие соблазны?
Ведь знаете, неискушённый человек – он не искусен. Не испытав, не
изведав – ничего хорошего не напишешь. А если хорошо не писать, то
лучше совсем не писать. Так? Так или не так? Впрочем, можете не от-
вечать, это я к слову. Вы, наверное, не знаете, а ведь я в молодости
тоже пробовал перо. «Рука к перу, перо к бумаге». Да, да. С женой
своей Ниной познакомился, как начинающий писатель. Отцу её, мас-
титому и обласканному, приносил свои опыты на суд. Как теперь всё
помню. Он, тесть мой, был скользкий старикан. Знаете, что он тогда, в
первый приход мой сказал, после прочтения опытов? Я слово в слово
запомнил. Вот послушайте: «Что, Илья, сказать о твоём творчестве?
Пока что ничего. Видишь ли, голубчик, я ещё не разобрался. Моё со-
стояние можно сравнить с состоянием человека, вошедшего в подъезд
и слышащего шаги. Понимаешь? Шаги-то слышны, но понять сразу
трудно, куда они направлены, вверх или вниз. Подожди, дай мне вре-
мя прислушаться. Трудно, Илья, сразу определить, а, не определив,
что могу сказать? Но шаги – да. Шаги слышны. А для начинающего в
– 381 –
твоём возрасте это немало. Давай, Илья, шагай. Шагай, и если даже
идёшь вниз, шагая, сможешь исправиться. Главное – не останавливай-
ся и сам всякую минуту прислушивайся, спрашивай себя: куда я иду,
спускаюсь или поднимаюсь? И, если научишься к себе прислушивать-
ся, спрашивать, а что важнее всего, по совести себе отвечать, то всё
Илья, у тебя будет хорошо». Вы, наверное, решили, что я ему огром-
ный роман приносил или повесть? Полстранички, два четверостишья.
Коммунистическая партия страны
В работе стать тебя достойным,
Я в вашу попрошусь семью,
Как только стану... Э-э-э...
– Забыл.
Смотри вперёд, открыв глаза, и руки погрузи в работу,
Знай и живи одной заботой о светлом дне своей страны
О том, что нужно всему миру.
Борись, чтоб не было войны.
- Где-то что-то напутал, но в целом немного переврал, такие бы-
ли стихи и нет бы сказать «плохо». Нет, тесть никому ничего впрямую
не говорил, такой был у меня тесть. Не говорил правды даже маль-
чишке. Хотя надо понять его, время научило быть таким. Вы видели
картину художника Пузырькова «Иосиф Виссарионович Сталин на
крейсере «Молотов»? Не видели? Вот. А, тогда в Третьяковке такие
картины висели. Такое особенное время было. А изменилось время – и
тесть изменился. После смерти Генералиссимуса зашёл к ним и тестя
будущего не узнал. Пьяный, счастливый, кричит на плачущую жену,
как мужик невоспитанный, чего ранее никогда себе не позволял. По-
дождите. Вру! Обманываю честное собрание. Это всё не после смерти
«сухорукова», а как развенчали, или нет, когда выволокли. Да, да. Вы-
волокли за ноги из гробницы, вот тогда его жена и голосила. Как раз
по этому поводу голосила, а тесть при мне на неё кричал. «Плачь, ду-
ра, громче, когда сын ключницы Русь крестил, да идола Перуна тащи-
ли волоком, так тоже многие плакали, бо слишком уж привыкли к ис-
тукану». Тогда же, спьяну, стал каяться, говорить, что за тридцать
сталинских серебряников продал душу. Красиво говорил. «Было мне,
Илья, тридцать три года, а Нового завета не имел, идущие следом на-
– 382 –
ступали на пятки, торопили, говорили: «Иди быстрей», вышестоящие
интересовались: «Что выбрал, голубчик, серебро или крест?». Да,
приходилось тогда выбирать. Страшно мне показалось, не имея своего
слова, на крест идти, а серебряники в самый раз пришлись. Дочки
росли, хлеба просили». Долго он мне в тот день объяснялся в любви,
оправдывался, от неверной дороги предостерегал. Он, старый Лис, на-
до отдать ему должное, любил меня. А жена моя, дщерь его младшая,
тогда смешная была. Помню, сел с ней рядом, она стихи Пушкина чи-
тала, говорю, почитайте мне вслух. Стала читать. Я смотрел на её
влажные, розовые губки, на их движение, слушал голос её. Да, и не
выдержал, поцеловал. В тот же день, перед уходом, тесть будущий, по
правилам гостеприимства, снова в гости приглашал и ей велел про-
сить меня об одолжении. А я её спрашиваю при отце, будет ли она,
как сегодня, мне Пушкина читать? Она покраснела, но нашлась, отве-
тила: «Буду, но только другую страницу».
Ватракшин рассмеялся и стал задумчиво твердить:
– Так-то, так-то, так- то, – опомнившись, оглядел гостей и ска-
зал. – Как жизнь-то бежит. Да, Нина была натурой возвышенной. А,
кстати, вы знаете, что такое возвышенное? Это великое, в природе, в
жизни и в изображениях искусства, определяемое в качестве великого
не со стороны количества, которым оно превосходит сравниваемые с
ним явления, но по его особенному эстетическому действию на чело-
века. Да. Это я ещё тогда учил, чтобы умным казаться, как собственно
и то, что я о народе и о путях его вам говорил вначале. Сам я не знаю
ни народа, ни путей его, ни того, что на самом деле возвышенное, – он
усмехнулся и продолжал. – Сколько лет прошло, а смотрите, всё хо-
чется умным казаться! Но теперь-то я с Фёдором Лексеичем посме-
яться над этим могу, а тогда, прежде... Кто я был тогда? Ни мясо, ни
рыба, даже не рак, который на безрыбье хорош. Так, рачок, водяной
ослик. Был беден, питался водой из под крана и мундиром от карто-
феля. Носил штанищи, брюками я их назвать не осмелюсь. Штанищи
с огромными пузырями на коленях и ещё кое-где. А бахилы? Дырявые
бахилы мои, они всегда просили каши. От меня плохо пахло, сверст-
ники чурались моей компании.
– 383 –
– Ой! Да, вы наговариваете на себя. Я вам не верю. Не могли вы
ходить таким, – обворожительно глядя в глаза Ватракшину, заметила
Марина.
Ватракшин внимательно посмотрел на неё, тряхнул головой и,
сменив в своём лице грусть на весёлость, ответил: