Шагая по тропинке, он этот камень сжимал в кулаке, а придя

на станцию, бросил на перрон, к себе под ноги, и стал футболить.

Вспомнился следующий, после похорон Петра Петровича, день.

Тот момент обеденного перерыва, когда сидя с Фёдором в кафе,

они ели курицу.

«Приеду, куплю, зажарю в духовке и съем вместе с костями», –

думал он, сглатывая слюну.

– Сделаю с перцем, с подливой, как люблю, – сказал он вслух.

Сказал негромко, но тут же смутился и лишь когда, оглядев-

шись, понял, что никто его не слышал, позволил себе улыбнуться.

Постоял, помечтал о курице. О том, как станет её жарить и

вдруг с курицы перескочил совершенно на другое, подумал о Лене.

«Ну что я за человек? – Размышлял он. – Даже тем, кто жизнь

спасает, приношу одни неприятности. Может, кто сглазил? Может, и

впрямь походить в церковь, как Федя учил? Хуже не будет. Да, да.

Обязательно. Сегодня же и пойду».

Дорога к дому не оставила следа в его памяти, запомнился лишь

разговор двух женщин, который услышал не то в электричке, не то в

вагоне Московского метрополитена.

– Какое сегодня число? – Спрашивала одна из них.

– Кажись, двадцать третье. Точно, двадцать третье, – отвечала

другая. – Знаешь, почему? Вчера молоко покупала, на нём было про-

ставлено двадцать четвёртое число, так продавщица говорила – бери-

– 362 –

те, мол, свежее. Видите, на два дня вперёд нумеровано. Значит, сего-

дня двадцать третье.

Добравшись до московской квартиры, Степан забыл и о церкви,

в которую собирался идти, и о курице. Даже не позвонил Фёдору, о

судьбе которого накануне так беспокоился. Не раздеваясь, не разува-

ясь, свалился лицом вниз на постель и проспал в таком положении, не

просыпаясь и не поворачиваясь, весь остаток дня и всю следующую за

днём ночь.

*

*

*

Максим с того момента, как расстался с Жанной, не переставал

думать о ней, о её муже и о том положении, в котором сам оказался.

Искал для всех приемлемый выход и, наконец, нашёл. Решил, что

Жанна должна развестись с мужем и выйти замуж за него. «А иначе

припугну, – думал он. – Скажу, что встречаться не буду, брошу». Это-

го «иначе», по его мнению, быть не могло, так как он полностью был

уверен в своей власти над Жанной, в том, что она его любит.

План «припугнуть», как безотказно действующий, являлся в его

предстоящих уговорах главным и единственным козырем. Но козырь

так и не был пущен в ход, по причине изменившейся ситуации. А она

изменилась настолько, что ему, вместо того чтобы пугать, пришлось

самому быть напуганным.

Придя к Жанне, он нашёл её в слезах, и разговор, произошед-

ший между ними, был полон нелепостей. Жанна откровенно врала,

говорила, что полюбила другого, при этом плакала. Максим не мог

понять, зачем ей это нужно и в основном помалкивал. Помалкивал до

тех пор, пока она не заявила о том, что им нужно расстаться. Тогда

Максим не выдержал и сказал ей о том, что она говорит не то, что ду-

мает, и ему это слишком заметно, вот только непонятно одно – зачем

она это делает?

– Я плохая, – стала говорить Жанна. – И я тебя обманывала.

Ольга пригласила меня к себе за бананами, у неё знакомства в

овощном, и сказала, что есть хорошенький мальчик на ночь. Сказа-

– 363 –

ла, что сама давно в хорошеньких, но не подходящих не влюбляется

и если бы ты, в ту, первую ночь остался, то я бы тебе заплатила.

Понял, какая я.? Какую ты любишь?

– Мне всё равно, говори что угодно, – ответил Максим. – Я тебя

не разлюблю и не брошу. И потом, неизвестно ещё кто из нас хуже.

Ведь я знал, куда и зачем еду, мне обещали деньги. Так что не ты пло-

хая, а я плохой. Ты святая, только сама этого не знаешь.

– Святая? Ах, да. Ты же веришь в рай, в Бога. Ведь веришь?

Максим промолчал.

– Веришь, – ответила за него Жанна. – Ты и в любовь ве-

ришь. А я верю в страсть, а в любовь не верю. Поэтому, наверное,

не верю и в Бога! Мне так нравится земная жизнь, что точно

знаю – ни в каком раю мне лучше не будет. И ты, Максим, привык

бы ко мне, страсть твоя иссякла бы, а с нею вместе исчезло б и то,

что называешь любовью.

– Не говори так. Мне неприятно, – сказал Максим, вглядываясь

в бледное, зарёванное лицо любимой, на котором от слёз и бессонной

ночи вокруг глаз залегли глубокие тени. – Мне неприятно, – повторил

он. – И тебе самой, я же вижу, тоже неприятно. Ни думать, ни гово-

рить так. Вон, опять плачешь.

Максим разглядывал её лицо с каким-то особенным интере-

сом, пристально всматривался в каждую пору, в каждую ресничку.

Лицо было чистое, кожа нежная. Он любовно погладил её лицо. По-

гладил потому, что очень захотелось погладить. Жанна закрыла гла-

за и сказала:

– Ещё.

Максим медлил. Ему ужасно хотелось погладить ещё раз доро-

гое его сердцу лицо, ещё раз прикоснуться к нему, но он почему-то

опустил руку.

– Что во мне ты нашёл, – заговорила Жанна шёпотом, не откры-

вая глаз. – Столько других, более красивых, более достойных?

– Они мне не нужны, – еле слышно сказал Максим. – Я люб-

лю тебя.

– 364 –

Жанна открыла глаза, о чём-то задумалась и после непродолжи-

тельной паузы спросила:

– Скажи, ты чувствовал когда-нибудь себя одиноким?

– Нет, – подумав, ответил Максим.

– Я так и знала. Мне кажется, что ты, даже когда долгое время

находишься один, одиноким себя не ощущаешь. Правильно?

– Правильно, – согласился Максим.

– Счастливчик. А я, как мне кажется, с детства была одинока, и

чувство одиночества ни на секунду с тех пор не оставляло меня. Ты

нежный, внимательный, с тобой я забывала об одиночестве, но по-

верь, нам нужно расстаться. Мне нужно быть одной. Ах, если бы ро-

дители не ругались каждый день, не делали бы меня, постоянно, по

каждому пустяку, судьёй. Быть может, многого плохого, того, что в

жизни моей было, удалось бы избежать. Может быть, и брака этого

дурацкого, не было бы. Как хорошо, что мы с тобой встретились, но

как жалко, что мы встретились поздно.

– Всё можно поправить.

– Разве можно поправить то, что было?

– Можно, – неуверенно сказал Максим.

Жанна хмыкнула в ответ и, как-то многозначительно взглянув

на него, грустно улыбнулась.

– Я, может, и хотела бы быть с тобой, но не могу.

– Почему?

– Потому, что люблю тебя.

– Разве так можно?

– Так нужно. Поверь.

Жанна молча плакала, слёзы катились по щекам, Максим цело-

вал её слёзы и плакал вместе с ней.

Запретив Максиму идти за собой, Жанна поехала к Косте «Мар-

селю». В автобусе и в метро он не подходил к ней, и они ехали, как

чужие, но оставить её, как того просила Жанна, Максим не мог и как

хвостик, доплёлся до подъезда, известного читателю, как подъезд

Жанкиля.

– 365 –

Костя был пьян, сидел за плохоньким столом, в своей комнате с

подтёками на потолке. Он пил один с четырёх утра и к приходу Жан-

ны, которого никак не ожидал, уже порядочно нагрузился. На столе

стояла вторая бутылка, отпитая наполовину и пустой стакан. Первая,

пустая, валялась под столом.

Из закуски остался хлеб, который был даже не чёрствый, а со-

вершенно сухой, такой, какой не брался зубами. Закусывать им было

нельзя, можно было только занюхивать.