14-16 С двух крыльев станицы Пошел народ. И Чекмарев  — Потанинская подмога,  — Грудь свою вынеся вдруг вперед, Вывел сквозь зубы Свиста тревогу. И, длинный свист подхватив, Друзья Дурную показывали отвагу, На вострых носках по ледку скользя, Вперед плечом уводя ватагу. Рубахи с слинявшим красным разводом Кавказским поясом перехватив, Ломая — разъязви тя — спесь и моду, Едва по единой чарке испив, И тут же, Срамоты не пужаясь, Закутав усердье В тулупчик злой, О ржавые шомполы Опираясь, — Женатые С гирьками под полой. А што, Ежли драка… А либо што… Их бабы сбирали — Да разве ж можно… И гирьки за пазухой, И зато, И в случае ежли, Дак понадежней. И возле потанинского двора Встретились: — А, Алексаша, что же Знати-то сколь с ним, Давно пора Нам поклониться, Ну что же, можем. И Чекмарев — Весь в сощур — И сам Шапку снял: — Александр Иваныч! Колхозники, партия, Наше вам, Завтра к нам в гости Пожалте, на ночь. Митины зашептались: — Вон как!  — И в матросы уходивший Юдин Ласково посмотрел на кулак. — Что ж, полюбовное дело — Будем. И вдруг подались Навстречу без шума, Как будто ветер Прошел меж них, — В дубленках рваных, Держа угрюмо Равненье На Алексея Седых. Прошли, Раздвинув тень Чекмарева, Туда, где, огрубелый в ветрах, Над избами распластавшись сурово, Падал и рвался красный флаг. 17 Махорка изо ртов Сначала чинно Падала дымом круглым к ногам, Смутная, легкая, ползла по овчинам По сарапулевкам и сапогам. У подбородков Росла кустами И дальше шла Клубами двумя, Чадные бороды вырастали, Плыли головы, головнями дымя. И только Под потолком прогорклым Вставала Во весь девичий рост, Юбки расправляла махорка И не жалела синих кос. И не скрипели под ней качели, Была она стройна и легка, И медленно Под нею горели Лучшие головы Черлака. В пожаре этом неслышном было Много тоски, сомненья и зла. Не разобрать: Что корни пустило И что собиралось Сгореть дотла. Каждая девка Начисто знала В лицо Пшеницу, рожь и пшено, Сколько засыпано их в подвалы И сколько на завтра отделено. Здесь взвешены Радости и потери, И не зазря рассуждать пришли От старой веры К новой вере Своего хозяйства короли. И мало что кто Ходил в партизанах, И мало что этот, В двенадцать труб, Купецкий лабаз Обратили в клуб. Не у одного, Трясясь на гайтане, Крест прикрывал Втихомолку пуп. И в первую очередь, В первый ряд Прошел и сел, Как будто бы в сани, Друзьям раздаривши Умело взгляд, С теми, что покрепче, — Потанин. С теми, Которых любой сосед Встретит без поклона едва ли, Которых двенадцать с лишним лет Церковными старостами Выбирали. Они — верховоды хозяйств своих, Они — верховоды земли и хлеба! И шапку снимали, Встречая их, С почтенья кося И вздыхая: «Мне бы…» И тыщи безвестных, глухих годов Стояли они в правоте и силе, Хозяева хлебов и скотов И маяки мужицкой России! На пагубе, На крови, На кости. И вслед им мечтали: Догнать, добраться, Поболее под себя Подгрести, Поболее — Осподи, нас прости! И не давать Другому подняться. В первых рядах, Об стул локотком Опершись, оглядывая собранье, Сидел, похохатывая шепотком, Лысину прохлаждая платком, С теми, кто покрепче, — Потанин. А дальше  — Лбы в сапожную складку, Глотая махорочный дым густой, Всё середнячество По порядку, Густо замешенное Беднотой. В задах, по правую руку, С рубцами у глаз, чернобров, Средь хохота И каблучного стука С робятами Чекмарев. И к нему робята Уже не раз Подходили, шепча: «Впорядке». И косил он черные щели глаз, Алексашку ища украдкой. И нашел, и, как из-за куста, Долго метился узким глазом, Губы выкривил: ни черта, Рассчитаемся, парень, разом. И гармонисту мигнул, И тот Вывел исподволь «страданье». И басы на цыпочках Сквозь народ Вдруг прошли, Подумать, вперед, Подговаривая собранье. Банда висла, Трясла башкой Над отхлынувшими мужиками, Зажимала кистень рукой, Чуть притопывая Каблуками. Но под двумя знаменами стол Уплывал, в кумач наряженный тяжко, И всё шире и шире шел Шум улыбчатый Вкруг Алексашки. Алексашка смеялся: — Федоровна, «Утверждаю» — Должна сказать, «Утверждаю…»  — И смущалась зотинская жена, Краской смутною Залитая. — Не могу, Александр Иваныч. — Должна. — Неспособна, ей-богу… — Но-ка. И когда кивнула людям она, Прокатился ладошный рокот. Уже на стол налег Предсельсовета, Бумаги в щепоти держа, И секретарь залистал газету, Глаза очками вооружа. И остановился Плывущий стол Под знаменными кистями. Когда по рядам Говорок прошел: — Евстигней Ярков, С сыновьями… Зашелестело в рядах: — Ярковы… — Встали, Место давая им. Но Евстигней отстранился: — Что вы, сограждане, Постоим. Он стоял С потупленным взглядом, Гражданин Ярков Евстигней, И придерживал, тихий, рядом Сыновьев, Будто кобелей. И стояли три дитяти Возле тихого На приколе, На аршин боясь отойти От отцовской любви И воли.