3 На красных досках Божьи лики Верхненарымских мастеров: Божьей матери Соболья, тонкая бровь, Ангелы В зарослях ежевики. И средь всего В канареечном свете, С иртышской зарей Вокруг башки, В белых кудрях, Нахмурен и светел, Крутя одеж Многоверстный ветер И ногу в башмачные ремешки, Босую, грозную, Вставив, что в стремя, Расселся Владетель неба и земи. И, полные муки святой, Облак мешки валялись. Как мельник, Бог придавил их голой пятой — Хозяин, владеющий нераздельно. Он мукомолом в мучной пыли Вертел жернова в скиту под Яманью, И люди к нему, как овцы, текли Хоть полпуда выклянчить за покаянье. Он мельник. В мучной столбовой пыли Стерег свою выручку под Яманью. Его на трех таратайках везли, Чтоб въехал пожить в избу атаманью. И лучший Из паствы его смиренной Крестился на стремя его ремней, И шел от дверей на него поклонно В грехах и постах Раб Евстигней. Он верил в него Без отвода глаз, Воздвиг из икон Резные заборы. И вот наступил для обоих час Последнего, Краткого Разговора. И раб, Молитву горя сотворить, Моргнул На несопричастных и лишних, И домочадцы на цыпочках вышли, Двери наглухо притворив. Тогда Евстигней лампаду зажег, Темную осветил позолоту. Пал на колени, На пол лег, Снова встал И начал работать. Пол от молитвы Гудел, как гроб. — Каюсь, Осподи, Каюсь.  — Бил, покрывая ссадиной лоб, Падая тяжко И подымаясь. И когда Тяжелая его голова Закрыла глаза, В темень-тревогу, Тихо Вознес Евстигней слова Господу своему, Единому богу. Он прорывался, Потный, живой, Зреть сквозь заоблачные туманы. Он не утаивал ничего — Порченых девок, греха, обману: «Тыщу свечей спалил тебе, Стлался перед тобой рогожей. Сам себя в темной своей избе Свечой подпалю, Вседержитель боже. Мы без тебя Понапрасну биты. Дланью коснись Моей нищеты. Ищу, твой раб, У тебя защиты, — Господи, Спаси Мои животы». Но тлели углем золотым образа. Дородно, розово божье обличье. Бог, выкатив голубые свои глаза, Глядел на мир подвластный По-бычьи. Господи, неужто ж Моленья мало, Обиды мало? Но Евстигней Не оканчивал слов — Долгим дождем По вискам стучала Кровь его прадедов — Прыгунов и хлыстов. И вставали щетиной Леса Тобола Да пчелиные скиты Алтайских мест  — Скопидомы, оказники и хлебосолы Поднимали тяжелый Двуперстный крест. И еще раз раб поднялся к богу, В сердце сомнения истребя: «Господи, Ты ли сеешь тревогу, Господи, рушишь веру в тебя». И внял. Из облачного вертограда Погнал кудрей своих табуны, И, зашипев, Погасла лампада От крепкой и злой Божьей слюны. Сидел развалившись, Губ не кривя, Голой пятой облака давя. Не было дела ему до земли. И наплевать ему, что колхозы К горлу кулацкому Подошли… Он притворялся, сытен и розов, Будто не слышит… «Какой ты бог, Язви!.. Когда мы, как зерна в ступе, Бьемся, в бараний скручены рог, Ты через свой иконный порог Шагу не сделаешь, не переступишь!» Сидел развалившись, Губ не кривя, Грозной ногой Облака давя. Да в ответ Евстигней говорил: «Постой! Смеешься, мужик. Ну что же, посмейся». Рванул на мороз, Косматый, крутой, Дверь настежь — И стал собирать семейство. Встал босой На снег тяжело. Злоба крутила На шее жилы. …В круглых парах семейство вошло Хмурое, Господа окружило. Огни зажгли. И в красных огнях Пойманный бог шевелился еле — Косыми тенями Прыгал страх На скулах его, И глаза тускнели. — Вот он, — Хозяин сказал, — Расселся, Столько хваленый, Моленый тут. Мы ль от всего Не верили Сердца!.. И сыновья Согласье дают. — Мы ль перед ним не сгибали плечи? Почто же пошел он на наш уют? Сменял человеков своих на свечи?.. И сыновья Согласье дают. И тогда Евстигней колун вынул, Долго лежавший у него в головах, И пошел, натужив плечи и спину, К богу  — На кривых могучих ногах. Загудел колун, Не ведавший страху, Приготовясь пробовать Божьей крови. Дал ему хозяин Сажень размаху, Дал ему еще На четверть размаху, И — Осподи, благослови! Облако, крутясь и визжа, мелькнуло, Ангелы зашикали: — Ась… Ась… Ась… — Треснули тяжелые божьи скулы, Выкатилась челюсть вперед, смеясь. Бабка, закричав в тоске окаянной, Птицей стала. Сальник, вспыхнув, погас. И пред Евстигнеем, Трясясь, деревянный Рухнул на колени иконостас.