КУЛАКИ

1929 г. Разгар коллективизации. Станица Черлак.

1 Люди верою не убоги, Люди праведны у Чердака, И Черлак На церквах, на боге И на вере стоит пока. Он, как прежде, себе хозяин — До звезды от прежних орлов. И по-прежнему охраняем Долгим гулом колоколов. Славя крест, имущество славя, Проклиная безверья срам, Волны медные православья Тяжко катятся по вечерам. Он стоит, Черлак, И закаты По-над ним киргизских кровей. Крепко сшили купцы когда-то Юбки каменные церквей. Он стоит другим в назиданье, На крещении льда темней, И в Крещение на Иордане Крест На двадцать пять саженей. И в Крещенье Голыми в воду Лезут бабы, пятя зады. И везут по домам подводы Бочки синей святой воды. А на Пасху блестит крестами, Поднимая гам над гульбой, Старый колокол с сыновьями Пляшет, медной плеща губой. И средь прочих Под красной жестью, С жестяным высоким коньком, Дышит благовестом и благочестьем Евстигнея Яркова дом. Люди верою не убоги, Люди праведны у Черлака. И Черлак На церквах, на боге И на вере стоит пока. 2 Из-под самого Иртышска Под безголосой дугой, На залетной Рыжухе — пути не рад — Прибыл разлюбезнейший, дорогой Евстигнея Яркова Родимый брат. Пылью крашенный, хмуролицый, Он вошел к Евстигнею в дом, И погнулися половицы Под подкованным каблуком. Он вошел Сурьезный, не слабый, Вытер пот со лба рукавом, И, покуда крестился, Бабы Удивлялися на него. И, покуда крестился, (—  Ми-и-лай!) Будто мерил Могутство плеч, Разлюбезнейший брат Василий, — Евстигней Поднялся навстречь. И покуда бабы, что куры, Заметались туды-сюды, Повстречавшись, как надо, хмуро Прошумели две бороды. Гость одежи пудовой не снял еще, А беседа уже пошла: — Долгожданный, Василий Павлович,  Как дела? — Хороши дела. И покуда хлеба крестили, В пузо всаживая им нож: — Что ты скажешь мне, Брат Василий, Как живу? — Хорошо живешь. Из-под самого Иртышска Под безголосой дугой Прибыл вовремя в Черлак-град Столь невиданный, дорогой Евстигнея Яркова Родимый брат. Темный ситец бабки и красный Женин ситец И сыновья, — Всей семьи Хоровод согласный, Вся наряженная семья. Сыновья ладны и умелы — Дверь с крюков Посшибают лбом, Сразу видимо, кто их делал, — Кулаки — полпуда в любом. Род прекраснейший, знаменитый — Сыновья! Сыны! — Я те дам! Бровь спокойная, волос витый — Сразу видно, Что делал сам. Евстигней поведет ли ухом, Замолчит ли — Все замолчат, Даже дышат единым духом — От старухи и до внучат. И Василий решает: «Вон как!» Косы тени Павловичей. Дом пошатывается легонько, Дышит теплым горлом печей. И хозяин думой не сломан, Слышит лучше всех и ясней — По курятникам робкий гомон, В теплых стойлах ржанье коней. Приросло покрепче иного К пуповине его добро, И ударить жердью корову — Евстигнею сломишь ребро. Он их сам, лошадей, треножил. Их от крепких его оград Не отымет и сила божья, А не то чтобы конокрад. Он их сам, коров, переметил И ножом, И клеймом, И всяк, Никакая сила на свете Не отымет его косяк. Никакая на свете пакость, Ну-ка, выйди, не оробей! Хошь мизинец, Хошь телку — На-кось  — Отруби, отмерь и отбей. Ну-ка, сунься к амбарам сытым — Всё хозяйство, вся тишь и гладь Опрокинет вострым копытом И рогами начнет бодать. Дом пошатывается легонько, Дышит горьким горлом печей, Понимает Василий: «Вон как!» Косы тени Павловичей. Дышат дымом горькие глотки. Чай остыл, И на лбах роса, И на стол хлебнувшие водки, Подбоченясь, вышли баса. И тогда — Хоть и не по приказу Водку встретившие в упор, — По-медвежьи Ухнув три раза, Братья начали разговор. И Василий, башкою лысой Наклоняясь — будто в хомут, Сообщает: — Сестра Анфиса Низко кланяются и зовут. Разговор не сходил на убыль. Он прогуливался как мог, — Лошадям заглядывал в зубы И коровий щупал сосок. Он один ходил Промеж всеми, Поклоняясь печи, огню, Он считал Поклоны до земи И по пальцам Считал родню. Вспоминал, как ругался деверь, И нежданно к тому ж приплел Об одной разнесчастной деве, Кем-то брошенной на произвол. Оба брата хмелевой силе, Водке плещущей — кумовья. — Брат мой старший. — Да, брат Василий. — Во-первых, сообщаю я. Что  — В соседственном нам Лебяжьем Вам известный Рябых Семен, Состоятельный парень, скажем, Властью выжит и разорен. И нам видимы те причины, За которыми шла беда, — Не оставлено и лучины, Гибель, скажем, и только. — Н-да. — Досемёнился, Вот-те здравствуй, Как известно, защиты нет, И напрасно на самоуправство Он ходатайствовал в райсовет. Сеют гибель по всей округе, Отбирают коров, коней. Затянули, паря, подпруги. Как рассудишь, брат Евстигней? Босяки удила закусили. — Евстигней раскрывает рот: — Что тут сделаешь, Брат Василий, Как рассудишь — Колхоз идет. — Что ж колхоз, А в колхозе — толку? Кони — кости и гиблый дых, Посшибали лошажьи холки, Скот сгубили, разъязви их! Разгнездилися на провале: Ты работай — а власть права, Тот работал, а эти взяли, Тоже, язви, хозяева. Мимо сена, И с ходу в воду. Нет копыт, не то чтобы грив. Объявили колхоз народу, А народ кругом супротив. Не надейся, паря, на жалость, Да тебе самому видней. Что же делать теперь осталось? Как рассудишь, Брат Евстигней? Там, В известном вам Енисейском Взяли Голубева в оборот, Раскулачили, и с семейством — Вниз, под Тару, в гущу болот. И не легкое, слышишь, паря, И не ладное дело, брат: На баржах — для охраны — в Таре Пулеметы, паря, стоят. Не открутишься, как возьмутся — Выбьют говор и гонор наш. Наша жизнь — что чаинка в блюдце, Всё отдашь. — Ты, значит, пугашь? — Я что… Может, не согласитесь. — Может… — Может… — Встал Евстигней, Распирая румяный ситец, Руки лезли вроде корней… — Дело сказано братом, дело… Толк известен в его речах. — Голова спокойно сидела Рыжим коршуном на плечах. — Рано нам в бега собираться, Страх немыслимый затая, Не один я, И, кроме братца, Есть еще, — оглядел,— Семья. Сыновья без сумленья встали. Старший принялся говорить: — Та ли дядина речь, не та ли, — Что ты скажешь, тому и быть. И сказал Евстигней: — Разлука С прежним хуже копылий, ям, И с хозяйством, — Горчее муки Тихо высказал, — Не отдам.