Июль 1993

VII ДВАДЦАТЬ СОНЕТОВ К САШЕ ЗАПОЕВОЙ

1Любимая, когда впервые мнеты улыбнулась ртом своим беззубым,точней, нелепо растянула губы,прожженный и потасканный вполне,я вдруг поплыл – как льдина по весне,осклабившись в ответ светло и тупо.И зазвучали ангельские трубыи арфы серафимов в вышине!И некий голос властно произнес:«Incipit vita nova!» Глупый пес,потягиваясь, вышел из прихожейи ткнул свой мокрый и холодный носв живот твой распеленутый. О Боже!Как ты орешь! Какие корчишь рожи!2И с той январской ночи началось!С младых ногтей алкавший Абсолюта(нет, не того, который за валютумне покупать в Стокгольме довелось,который ныне у платформы Лосьв любом ларьке поблескивает люто),я, полусонный, понял в ту минуту,что вот оно, что все-таки нашлосьхоть что-то неподвластное ухмылкамрелятивизма, ни наскокам пылкимдионисийских оголтелых муз!Потом уж, кипятя твои бутылкии соски под напев «Европы-плюс»,я понял, что еще сильней боюсь.3Но в первый раз, когда передо мнойявилась ты в роддоме (а точнее —во ВНИЦОЗМИРе), я застыл скореев смущенье, чем в восторге. Бог ты мой!Как странен был нездешний облик твой.А взгляд косящий и того страннее.От крика заходясь и пунцовея,три с лишним килограмма чуть живойничтожной плоти предо мной лежало,полметра шевелилось и взывалобессмысленно ко мне, как будто ясам не такой же… Мать твоя болталас моею тещей. И такси бежало,как утлый челн, в волнах небытия.4И понял я, что это западня!Мой ужас, усмиренный только-только,пошел в контрнаступление. Иголки,булавки, вилки, ножницы, звеня,к тебе тянулись! Всякая фигняопасности таила втихомолку.Розетка, кипяток, котенок Борька,балкон и лифт бросали в дрожь меня.А там, во мгле грядущей, поджидалнасильник, и Невзоров посылалОМОН на штурм квартиры бедной нашей,АЭС взрывались… Бездны на краюуже не за свою, а за твоютончайшую я шкуру трясся, Саша.5Шли дни. Уже из ложки ела ты.Вот звякнул зуб. Вот попка округлилась.Ты наливалась смыслом, ты бесилась,агукала средь вечной пустоты.Шли съезды. Шли снега. Цвели цветы.Цвел диатез. Пеленки золотились.Немецкая коляска вдаль катилась.И я забыл мятежные мечты.Что слава? Что восторги сладострастья?Что счастие? Наверно, это счастье.Ты собрала, как линзочка, в пучокрассеянные в воздухе ненастномлучи любви, и этот свет возжег — да нет, не угль – лампадный фитилек.6Чтоб как-то структурировать любовь,избрал я форму строгую сонета.Катрена два и следом два терцета.abba. Поэтому морковья тру тебе опять. Не прекословь! —как Брюсов бы сказал. Морковка этаполезнее котлеты и конфеты.abba. И вот уже свекровькакая-то (твоя, наверно) претсяв злосчастный стих. ccdc. Боротьсянет сил уж боле. Зря суровый Дантне презирал сонета. Остаетсяdd, Сашура. Фант? Сервант? Сержант?А может, бант? Нет, лучше бриллиант.7Я просыпаюсь оттого, что тыпытаешься закрасить мне щетинупомадою губной. И так невиннои нагло ты хохочешь, так пустыстаранья выбить лживое «Прости,папулечка!», так громогласно псинаучаствует в разборке этой длинной,и так полны безмозглой чистотытвои глаза, и так твой мир огромен,и неожидан, и притом укромен,и так твой день бескраен и богат,что даже я, восстав от мутной дремы,продрав угрюмый и брезгливый взгляд,не то чтоб счастлив, но чему-то рад.8Ну вот твое Коньково, вот твой домродной, вот лесопарк, вот ты на санках,визжа в самозабвеньи, мчишься, Санька,вот ты застыла пред снеговиком,мной вылепленным. Но уже пушкомпокрылись вербы, прошлогодней пьянкиследы явила вешняя полянка,и вот уж за вертлявым мотылькомбежишь ты по тропинке. Одуванчикседеет и лысеет, и в карманчикпосажен упирающийся жук.И снова тучи в лужах ходят хмуро…Но это все с тобою рядом, Шура,спираль уже, а не порочный круг.9«Ну что, читать?.. У Лукоморья дубзеленый… Да, как в Шильково… златая…ну золотая, значит, вот такая,как у меня кольцо…» Остывший супдесертной ложкой тыча мимо губ,ногой босою под столом болтая,обедаешь, а я тебе читаюи раздражаюсь потихоньку. Хлюп —картошка в миску плюхается снова.Обсценное я сглатываю слово.«Ешь, а не то читать не буду, Саш!…на дубе том…» – «Наш Том?!» – «Не понимаю,что – наш?» – Но тут является, зевая,легчайший на помине Томик наш.