10Как описать? Глаза твои красивы.Белок почти что синий, а зрачоквишневый, что ли? Черный? Видит Бог,стараюсь я, но слишком прихотливыслова, и, песнопевец нерадивый,о видео мечтаю я, Сашок.Твоих волос густой и тонкий шелкрекламе уподоблю я кичливой«Проктэр энд Гэмбл» продукции. Атласнежнейшей кожи подойдет как разрекламе «Лореаль» и мыла «Фриско».Прыжки через канаву – «Адидас»использовать бы мог почти без риска.А ласковость и резвость – только «Вискас»!11Ты горько плачешь в роковом углу.Бездарно притворяясь, что читаюГаспарова, я тихо изнываю,прервав твою счастливую игрус водой и рафинадом на полу.Секунд через пятнадцать, обнимаятебя, я безнадежно понимаю,как далеко мне, старому козлу,до Песталоцци… Ну и наплевать!Тебя еще успеют наказать.Охотников найдется выше крыши.Подумаешь, всего-то полкило.Ведь не со зла ж и явно не на зло.Прости меня. Прижмись ко мне поближе.12Пройдут года. Ты станешь вспоминать.И для тебя вот эта вот жилплощадь,и мебель дээспэшная, и лошадьпластмассовая, и моя тетрадь,в которой я пытаюсь описатьвсе это, и промокшие галошина батарее, и соседский Гоша,и Томик, норовящий подрематьна свежих простынях – предстанут раем.И будет светел и недосягаемубогий, бестолковый этот быт,где с мамой мы собачимся, болтаем,рубли считаем, забываем стыд.А Мнемозина знай свое творит.13

Уж полночь. Ты уснула. Я сижу на кухне, попивая чай остылый.

И так как мне бумаги не хватило,я на твоих каракулях пишу.И вот уже благодаря у-шукитаец совладал с нечистой силойпо НТВ, а по второй – дебилыиз фракции какой-то. Я тушуочередной окурок. Что там снитсятебе, мой ангел? Хмурая столицаворочается за окном в ночи.И до сих пор неясно, что случится.Но протянулись через всю страницуфломастерного солнышка лучи.14«Что это – церковь?» – «Это, Саша, дом,где молятся». – «А что это – молиться?»Но тут тебя какая-то синица,по счастью, отвлекает. Над прудом,над дядьками с пивком и шашлычкомкрест вновь открытой церкви золотится.И от ответа мне не открутиться.Хоть лучше бы оставить на потомбеседу эту. «Видишь ли, вообще-то,есть, а верней, должно быть нечто, Саш,ну, скажем, трансцендентное… Об этомуже Платон… и Кьеркегор… и нашШестов…» Озарены вечерним светомвода, и крест, и опустевший пляж. 15Последние лет двадцать – двадцать пятьтак часто я мусолил фразу эту,так я привык, притиснув в танце Светуиль в лифте Валю, горячо шептать:«Люблю тебя!» – что стал подозревать,что в сих словах иного смысла нету.И все любови, канувшие в Лету,мой скепсис не могли поколебать.И каково же осознать мне было,что я… что ты… не знаю, как сказать.Перечеркнув лет двадцать – двадцать пять,Любовь, что движет солнце и светила,свой смысл мне хоть немножко приоткрыла,и начал я хоть что-то понимать.16Предвижу все. Набоковский фрейдистхихикает, ручонки потирает,почесывает пах и приступаетк анализу. А концептуалист,чьи тексты чтит всяк сущий здесь славист,плечами сокрушенно пожимает.И палец указательный вращаету правого виска метафорист.Сальери в «Обозреньи книжном» лает,Моцарт зевок ладошкой прикрывает,на добычу стремится пародист,все громче хохот, шиканье и свист!Но жало мудрое упрямо возглашает,как стан твой пухл и взор твой как лучист!17Где прелести чистейшей образцыпредставлены на удивленье мира —Лаура, леди смуглая Шекспира,дочь химика, которую певцы,Прекрасной Дамы верные жрецыделили, и румяная Пленира —туда тебя отеческая лираперенесет. Да чтут тебя чтецы!А впрочем, нет, сокровище мое!Боюсь, что это вздорное бабьетебя дурному, доченька, научит.Не лучше ли волшебное питьес Алисой (Аней) выпить? У неетебе, по крайней мере, не наскучит.18Промчались дни мои. Так мчится буйный Томза палкою, не дожидаясь крика«Апорт!», и в нетерпении великомлетит назад с увесистым дрючком.И вновь через орешник напролом,и лес, и дол наполнив шумом диким —и топотом, и тявканьем, и рыком,не ведая конечно же о том,что вот сейчас докурит сигаретускучающий хозяин, и на этомзакончится игра, и поводокзащелкнется, а там, глядишь, и летозакончено, а там уже снежок…Такая вот метафора, дружок.