75уж не тупее Леши Пятакова,но он был ростом меньше всех, и толст,и грязен фантастически. Такогоказарма не прощает. Рыхлый торсполустарушечий и полуподростковыйи на плечах какой-то рыжий ворсв предбаннике я вижу пред собоюс гадливой и безвыходной тоскою.76Он плавать не умел. Когда старлейВоронин нас привел на пляж солдатский,он в маечке застиранной своейостался на песке сидеть в дурацкойи трогательной позе. Солонейводы морской был среднеазиатскойозерной влаги ласковый прибой.И даже чайки вились над волной.77А из дедов крутейшим был дед Жора,фамилии не помню. Невысоки, в общем, несилен он был, но взоравеселого и наглого не могникто спокойно выдержать, и сворумятежных черпаков один плевоксквозь стиснутые зубы образумитьсумел однажды ночью. Надо думать,78он на гражданке сел. А на плечесухом и загорелом деда Жорынаколочка синела – нимб лучейнад женской головой. «Ты мое горе», —гласила надпись. Вместо кирзачейон офицерский хром носил. МайораГладкова пышнотелую женуон совратил. И не ее одну.79Я был тогда и вправду салабоном.Вокне бытовки пламенел рассвет.Степная пыль кружилась над бетоном.А вечером был залит туалети умывалка золотом червонным.Все более червонным. Сколько летсияет этот кафель! Как красивысантехники закатной переливы!..80Однажды я услышал: «Эй, боец!Не за падло, слетай-ка за бумажкойдля дедушки!» – и понял, что крантецмне настает. Дед Жора, тужась тяжко,сидел с ремнем на шее. Я не лжеци не хвастун – как все салаги, с фляжкойв столовую я бегал для дедов,и койки заправлял, и был готов81по ГГС ответить за храпящихсержантов на дежурстве. Но сейчася понял, что нельзя, что стыд палящийне даст уснуть, и что на этот разне отвертеться – выбор настоящийя должен сделать. «Слушай, Фантомас,(так звал он всех салаг) умчался мухой!Считаю до одиннадцати!» Глухо82стучало сердце. Медленно прошеля в Ленинскую комнату. Газету я вырвал из подшивки. Как тяжелбыл путь обратный. И минуту этунельзя мне забывать. И тут вошелв казарму Петя. И, схвативши Петюза шиворот, я заорал: «Бегом!Отнес бумагу Жоре!» – и пинком83придал я Пете ускоренье… Страшнои стыдно вспоминать, но в этот мигя счастлив был. И весь багаж бумажный,все сотни благородных, умных книгне помогли мне поступить отважнои благородно. Верный ученикблатного мира паханов кремлевских,я стал противен сам себе. Буковский84который раз садился за меня…Но речь не обо мне. Поинтереснейпредметы есть, чем потная вознянечистой совести, чем жалобные песнисоветского интеллигента, дняне могущего провести, хоть тресни,без строчки. В туалетах, например,рисунки! Сколько стилей и манер85разнообразных – от условных палоки треугольников до откровенных позсовокупленья. Хохлома, и Палех,и Гжель, и этот, как его, подносконечно же красивее беспалых,безглазых этих пар. И все же носне стоит воротить – быть может, этикартинки приоткроют нам секреты86искусства настоящего. Вполневозможно, механизм один и тот же…А надписи? Нет места на стенесвободного. И, Господи мой Боже,чего тут только нет. Неловко мневоссоздавать их. Буду осторожен.Квартирных объявлений бойкий слогтам очень популярен – номерок87дается телефонный и глаголыв первом лице, в единственном числе —хочу, сосу, даю. И подпись – Оляили Марина. В молодом козле,выпускнике солнечногорской школы,играло ретивое, на челепот выступал, я помню, от волненья.Хоть я не верил в эти объявленья.88Встречались и похабные стишкибезвестных подражателей Баркова.И зачастую даже потолкиявляли взору матерное слово:всем тем, кто ниже ростом, шутникиминетом угрожали. Но суровокакой-то резонер грозил поэту,который пишет здесь, а не в газету!..89Вот, в сущности, и все. Давно порамне закругляться. Хоть еще немалов мозгу моем подобного добра —и липкий кафель Курского вокзала,и на простынке смертного одраносатой утки белизна, и калаанализ в коробке, и турникетв кооперативном платном нужнике.