90И как сияла твердь над головою,когда мочился ночью на дворе,как в электричке мечешься пороюи вынужден сойти, как в январеснег разукрашен яркою мочою,как злая хлорка щиплется в ноздре,как странно надпись «Требуйте салфетки»читать в сортире грязном, как конфетки91из всякого дерьма творит поэт.Пускай толпа бессмысленно колеблетего треножник. Право, дела нетему ни до чего. Он чутко внемлетвеленьям – но кого? Откуда светтакой струится? И поэт объемлетбуквально все, и первую любовько всякой дряни ощущает вновь.92«Гармония есть цель его». Цитатойтакой я завершаю опус мой.Или еще одной – из Цинцинната.Цитирую по памяти – Земной…нет, мировой… всей мировой проклятой…всей немоте проклятой мировойназло сказать… нет, высказаться… Точноне помню, к сожаленью… Но построчно93когда бы заплатили – хоть по дварубля – я получил бы куш солидный.Уже семь сотен строк. Пожалуй, хва.Кончаю. Перечесть немного стыдно.Мной искажалась строгая строфане раз. Знаток просодии ехидныйзаметит незаконную стопушестую в ямбах пятистопных. Пусть94простит Гандлевский рифмы. Как попалоя рифмовал опять. Сказать еще?И тема не нова – у Марциаласмотри, Аристофана и еще, наверно, у Менандра. И навалому Свифта, у Рабле… Кого ещеприпомнить? У Гюго канализацияпарижская дана. Цивилизацией95ватерклозетов Запад обозвал,по-моему, Леонтьев. Пушкин тожеоб афедроне царском написали о хвостовской оде. И Алешав трактире ужасался и вздыхал,когда Иван, сумняшеся ничтоже,его вводил в соблазн, ведя рассказо девочке в отхожем месте. Вас,96быть может, удивит, но Горький окалоб испражненьи революцьонных толпв фарфор… Пропустим Белого и Блока…А вот Олеша сравнивает столпбиблейский с кучкой кала невысокой.Таксист из русских деликатен столь,что воду не спустил, и злость душилабессильная эстета-педофила.97И Вознесенский пишет, что душа —санузел совмещенный… Ну, не знаю.Возможно… Я хочу сказать – прощай,читатель. Я на этом умолкаю.Прощай, читатель, помнить обещай!..Нет! Погоди немного! Заклинаю,еще немного! Вспомнил я сейчасо том, что иногда не в унитаз98урина проливается. О влажныхпростынках я ни слова не сказал.Ну согласись, что это крайне важно!..Однажды летней ночью я искалв готическом дворце многоэтажномуборную. И вот нашел. И сталспокойно писать. И проснулся тут жево мгле передрассветной, в теплой луже.99Я в пятый класс уже переходил.Случившееся катастрофой было.Я тихо встал и простыню скрутил.На цыпочках пошел. Что было силыпод рукомойником я выводилпятно. Меж тем светало. И пробиличасы – не помню сколько. Этот звонтаинственным мне показался. Сон,100казалось, длился. Потихоньку вышеля из террасы. Странно освещенбыл призрачный наш двор (смотрите вышеподробнее о нем). И небосклонуже был светел над покатой крышейсортирною. И, мною пробужден,потягиваясь, вышел из беседкикоротконогий пес. Качнулись ветки101под птицею беззвучной. На пескеследы сандалий… Улица пустыннабыла в тот час. Лишь где-то вдалекепротарахтела ранняя машина…На пустыре, спускавшемся к реке,я встретил солнце. Точно посрединепролета мостового, над рекойзажглось и пролилось, и – Боже мой! —102пурпурные вершины предо мноювоздвиглись! И младенческая грудьтаким восторгом и такой тоскоюстеснилась! И какой-то долгий путьоткрылся, звал, и плыло над рекою,в реке дробилось, и какой-нибудьискал я выход, что-то надо былоподелать с этим! И, пока светило103огромное всходило, затопив,расплавив мост над речкой, я старалсявпервые в жизни уловить мотив,еще без слов, еще невинный, клялсяя так и жить, вот так, не осквернивни капельки из этого!.. Менялсяцвет облаков немыслимых. Стоялпацан босой, и ветер овевал104его лицо, трепал трусы и челку…Нет. Все равно. Бессмысленно. Прощай.Сейчас я кончу, прохрипев без толку:«Поэзия!» И, в общем, жизнь прошла,верней, проходит. Погляди сквозь щелку,поплачь, посмейся – вот и все дела.Вода смывает жалкие листочки.И для видений тоже нет отсрочки —