60Год 72-й. Сквозь дым пожарищэлектропоезд движется к Москве.Горят леса, и тлеет торф. Товарищ,ты помнишь ли? В патлатой головеот зноя только тяжесть. Ты завалишьэкзамены, а мне поставят двепятерки. Я переселюсь в общагу.А ты, Олежка, строевому шагу61пойдешь учиться следующей весной…Лишь две из комнат – Боцмана и наша —мужскими были. Весь этаж второйбыл населен девицами – от Машискромнейшей до Нинельки разбитной.И, натурально, сладострастья чашуиспил я, как сказал поэт, до дна.Но помнится мне девушка одна.62Когда и где, в какой такой пустынеее забуду? Твердые соскипод трикотажной кофточкою синей,зовущейся «лапшою», вопрекизиме суровой крохотное минии на платформе сапоги-чулки.В горячей тьме топчась под Джо Дассена,мы тискали друг друга откровенно.63А после я уламывал своихсожителей уйти до завтра. Пашкане соглашался. Наконец однихоставили нас. Потную рубашкууже я скинул и, в грудях тугихлицом зарывшись, торопливо пряжкуодной рукой отстегивал, другойуже лаская холмик пуховой.64И наконец, сорвав штаны, оставшисьуже в одних носках, уже средидевичьих ног, уже почти ворвавшисьв промежный мрак, уже на полпутик мятежным наслаждениям, задравшиее колени, чуя впереди,как пишет Цвейг, пурпурную вершинуэкстаза, и уже наполовину65представь себе, читатель! Не суди,читательница! Я внезапно замер,схватил штаны и, прошептав: «Прости,я скоро!» – изумленными глазамиподружки провожаемый, путине разбирая, стул с ее трусамии голубым бюстгальтером свалив,дверь распахнул и выскочил, забыв66закрыть ее, промчался коридором пустым. Бурленье адское в кишкахв любой момент немыслимым позоромгрозило обернуться. Этот страхи наслажденье облегченьем скорымзаставили забыть желанный трахна время. А когда я возвратился,кровать была пуста. Еще курился67окурочек с блестящею каймойв стакане лунном. И еще виталиее духи. И тонкою чертойна наволочке волос. И печалитакой, и тихой нежности такойне знал я. И потом узнал едва липять раз за восемнадцать долгих лет…Через неделю, заглянув в буфет,68ее я встретил. Наклонясь к подруге,она шепнула что-то, и вдвоемзахохотали мерзко эти суки.Насупившись, я вышел… Перейдемтеперь в казарму. Строгий храм наукименя изгнал, а в мае военком…Но все уже устали. На немножкопрерваться надо. Наливай, Сережка!…………………………………..69Ну вот. Продолжим. Мне давалась труднонаука побеждать… Никак не могя поначалу какать в многолюдномсортире на глазах у всех. Кусок(то бишь сержант) с улыбкой абсолютнобеззлобною разглядывал толчоки говорил спокойно: «Не годится.Очко должно гореть!» И я склониться70был должен вновь над чертовой дырой,тереть, тереть, тереть и временамив секундный сон впадать, и, головойударившись, опять тереть. Ручьямитек грязный пот. И в тишине ночнойя слышал, как дурными голосамидеды в каптерке пели под баян«Марш дембельский». Потом они стакан71мне принесли: «Пей, салабон!» С улыбкойзатравленною я глядел на них.«Не бойся, пей!» В моей ладони липкойстакан дрожал. Таких напитков злыхя не пивал до этого. И зыбковсе сделалось, все поплыло в моихглазах сонливых к вящему весельюдедов кирных. На мокрый пол присел я72и отрубился… Надобно сказать,что кроме иерархии, с которойчетвертый год сражается печать,но победит, я думаю, нескоро,средь каждого призыва угадатьнетрудно и вассалов, и сеньоров,и смердов, т. е. есть среди салагсовсем уж бедолаги, и черпак73не равен черпаку, и даже дедухвост поджимать приходится, когдав неуставных китайских полукедахи трениках является бедак нам в строй, как беззаконная комета,из самоволки, то есть вся средаказарменная сплошь иерархична.Что, в сущности, удобно и привычно74для нас, питомцев ленинской мечты.Среди салаг был всех бесправней ЖаровПетруша. Две коронки золотыхдебильная улыбка обнажала.На жирных ручках и лице следыкаких-то постоянных язв. Пожалуй,он не глупее был, чем Ванька Шпак,иль Демьянчук, иль Масич, и никак