1912

Мария Египетская*

М. Замятниной

Ведь Марию Египтянку Грешной жизни пустота Прикоснуться не пустила Животворного креста. А когда пошла в пустыню, Блуд забыв, душой проста, Песни вольные звучали Славой новою Христа. Отыскал ее Зосима, Разделив свою милоть, Чтоб покрыла пред кончиной Уготованную плоть. Не грехи, а Спаса сила, Тайной жизни чистота Пусть соделает Вам легкой Ношу вольного креста. А забота жизни тесной, Незаметна и проста, Вам зачтется, как молитва, У воскресшего Христа, И отыщет не Зосима, Разделив свою милоть: Сам Христос, придя, прикроет Уготованную плоть.

1 апреля 1912

II. Бисерные кошельки*

«Ложится снег… Печаль во всей природе…»*

Ложится снег… Печаль во всей природе. В моем же сердце при такой погоде Иль в пору жарких и цветущих лет Печаль все о тебе, о мой корнет, Чью прядь волос храню в своем комоде. Так тягостно и грустно при народе, Когда приедет скучный наш сосед! Теперь надолго к нам дороги нет! Ложится снег. Ни смеха, ни прогулок нет в заводе, Одна нижу я бисер на свободе: Малиновый, зеленый, желтый цвет — Твои цвета. Увидишь ли привет? Быть может, ведь и там, в твоем походе Ложится снег!

«Я видела, как в круглой зале…»*

Я видела, как в круглой зале Гуляли вы, рука с рукой; Я слышала, что вы шептали, Когда, конечно, вы не ждали, Что мной нарушен ваш покой.   И в проходной, на геридоне   Заметила я там письмо!   Когда вы были на балконе,   Луна взошла на небосклоне   И озарила вас в трюмо. Мне все понятно, все понятно, Себя надеждой я не льщу!.. Мои упреки вам не внятны? Я набелю румянца пятна И ваш подарок возвращу.   О кошелек, тебя целую;   Ведь подарил тебя мне он!   Тобой ему и отомщу я:   Тебя снесу я в проходную   На тот же, тот же геридон!

«Раздался трижды звонкий звук…»*

Раздался трижды звонкий звук, — Открыла нянюшка сундук. На крышке из журнала дама, Гора священная Афон, Табачной фабрики реклама И скачущий Багратион.   И нянька, наклонив чепец,   С часок порылась. Наконец   Из пыльной рухляди и едкой,   Где нафталин слоями лег,   Достала с розовою меткой   Зеленый длинный кошелек. Подслеповатый щуря глаз, Так нянька начала рассказ: «Смотри, как старый бисер ярок, Не то что люди, милый мой! То вашей матушки подарок. Господь спаси и упокой.   Ждала дружка издалека,   Да не дошила кошелька.   Погиб дружок в дороге дальней,   А тут приехал твой отец,   Хоть стала матушка печальней,   Но снарядилась под венец. Скучала или нет она, Но верная была жена: Благочестива, сердобольна, Кротка, прямая детям мать, Всегда казалася довольна, Гостей умела принимать.   Бывало, на нее глядим, —   Ну, прямо Божий Херувим!   Волоски светлые, волною,   Бела, — так краше в гроб кладут.   Сидит вечернею порою   Да на далекий смотрит пруд. Супруг же, отставной гусар, Был для нее, пожалуй, стар. Бывало, знатно волочился И был изрядный ловелас, Да и потом, хоть и женился, Не забывал он грешных нас.   Притом, покойник сильно пил   И матушку, наверно, бил.   Завидит на поле где юбки,   И ну, как жеребенок, ржать.   А что же делать ей, голубке, —   Молиться да детей рожать? Бледней, худее, что ни день, Но принесла вас целых семь. В Николу, как тебя крестили, Совсем она в постель слегла И, как малиной ни поили, Через неделю померла.   Как гроб был крышкою закрыт,   Отец твой зарыдал навзрыд;   Я ж, прибирая для порядка,   Нашла в комоде медальон:   Волос там светло-русых прядка,   А на портрете прежний, „он“. С тех пор осиротел наш дом…» Отерла тут глаза платком И крышкою сундук закрыла. «Ах, няня, мать была святой, Когда и вправду все так было! Как чуден твой рассказ простой!»   «Святой? Святой-то где же быть,   Но барыню грешно забыть.   Тогда ведь жили все особо:   Умели сохнуть по косе   И верность сохранять до гроба, —   И матушка была как все». вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться