IV     Завтра снова на подножке,     С черной сумкой у бедра,     Будешь маленькие ножки     Мучить с самого утра.     Затрясется “Форд”, качая     На скамьях угрюмых нас,     И хитришь, не замечая     Молодых влюбленных глаз.     И, пожалуй, не без злыни,     Да и зависть чую тут,     Билетерши герцогиней     Эту девушку зовут.

1928. № 97 (2267), 15 апр. С. 15.

ВСТРЕЧА

    Со складкой напряжения на лбу     — “Шоффер, обратно!” —     Повернуть машину,     Разрезав завывающий табун     Автомобилей,     Напиравший в спину.     И гнать,     Как пятистопную строку     Слепого хореического метра,     Чтоб вновь увидеть —     Розы на боку     У шляпы из коричневого фетра.     И выскочить     И обогнать,     В лицо     Взглянув,     Сердцебиением измаян,     И крепко сжать железное кольцо,     К которому уже прикован     Тайно.     Поклон,     Улыбка     И лаун-теннис слов,     Но точно так же,     Лодку опрокинув, —     Глаза в глаза     И выронив весло, —     Встречал зеленоглазую Ундину     Рыбак на Рейне, и терял ее,     И зыбь опять,     Клубясь,     Крутила пятна,     Как вымыслы в мечтательных фабльо     Средневековья…     И:     — Шоффер, обратно!

1928. № 142 (2312), 3 июня. С. 6.

МАНЕКЕН

    Из-за стекла, из водопада шелка,     Перчаток, лент и кружевных десу, —     Она блестит прилизанною челкой     И электричеством на восковом носу.     Безгрудая, она — изгибом бедр     Синкоп джесс-банда выдразнив                         зигзаг, —     Прищуривает ясные, как ордер,     Искусно подведенные глаза.     Толпа мужчин, глаза и рты листая,     За мглой стекла не согнана никем,     И в каждом вопль: “О, если бы такая     Моя любовница, как этот манекен!”     Еще минута, может быть, секунда,     Чтоб рявкнула еще одна деталь, —     И искра эротического бунта     Молниеносно будет поднята.     Витрина брызнет искрами осколков,     Завертится подобно колесу,     И этот воск, который синь и шелков,     Над городом, как бога, понесут.     Случится это завтра или нынче:     Ведь, хохоча, срывает век-смутьян     Улыбки с женщин Леонардо Винчи     И прелесть с доморощенных Татьян.     От тайн улыбок (выбора загадка?),     От грусти тайной (выбери меня?)     Останется, как бронзовый задаток,     Лишь то, что невозможно разменять.     И даже взор, что неустанно зябок,     Бронею воли стойкой замолчит,     Лишь нечто, невесомое, как запах     Влекущий, пол ее определит.     Зане от каждой куклы из Парижа,     Где женщину обнюхивает век, —     Пульверизатором одеколонным                         брызжет —     Два идеала, женственницы — две!     И на плечах грядущих революций     Ворвется в мир иная красота,     И новые художники найдутся     Из признаков типичное соткать.     И манекен, склонив головку набок,     Презрительно на Джиоконд глядит,     Как девочка на чопорных прабабок,     На выцветающий даггеротип!..

1928, Харбин

1928. № 230 (2430), 1 сент. С. 2.

НАД “ВОЙНОЙ И МИРОМ”

    В старой дедовской усадьбе     Двух приезжих кивера…     Все приличья побросать бы     И шептаться до утра.     Нежно вздрагивает женский     Робкий голос у окна,     А под стенами Смоленска     Грозовая тишина.     Чистят ров и ставят туры.     Но уже, в себя влюблен, —     К боевой клавиатуре     Поспешил Наполеон.     Город вспыхивает стружкой…     Отступающих табун…     Граф Ростов с одним Лаврушкой     Усмирил крестьянский бунт.     Дом исчез, пустой и старый,     Даль осенняя нежна,     И влюбляется в гусара     Ясноглазая княжна…     Сколько нежности и силы     Их сердцам уделено…     Не орлицыны ли крылья     Над тобой, Бородино?     Если б буря, если гром бы, —     Грохот не был бы сильней,     Но не ляжет перед бомбой     Малодушно князь Андрей.     А потом, в венце зеленом,     Из осенней синевы     Встанут пред Наполеоном     Церкви брошенной Москвы.     Но уйдет, навек растаяв     В снежной ярости полей,     И научит Каратаев     Пьера мудрости своей.     И опять покой усадьбы,     Зимний сад и кабинет,     И от свадьбы и до свадьбы     Никаких событий нет.     Лиловатей аметистов     Тишина на их меже,     Но как будто декабристов     Есть предчувствие уже.     Где всё это? Нашу силу,     Нашу смелость выкрал кто?     Словно оползень, Россия     Опрокинулась в поток.     В жизни медленной и пресной,     Сквозь отчаянья отстой, —     Нам поэмою чудесной     Вспоминается Толстой.