Хотя в период 1928–1930 появились в печати (в Новосибирске и Праге) совершенно зрелые рассказы “Короткий удар” (II, 205–233) и “Полевая сумка” (II, 91-115; в первой публикации — “Полевая книжка”), всерьез Несмелов обратился к прозе только в 1930. Поэтому ранние рассказы представлены выборочно; рассказ “Комаровка” републикован в Собрании (II, 244–248).

Завершают публикацию дополнения к библиографии произведений, вошедших в Собрание сочинений. Варианты приводятся выборочно, в основном для поздних редакций. Перепечатки из владивостокских сборников “Стихи” и “Уступы” не учитываются.

Владислав Резвый

СТИХОТВОРЕНИЯ

ЭТО БЫВАЕТ…

    Вы знаете — это бывает, —     Проснешься внезапно, и вдруг     Оно на тебя наплывает,     Как медленный потный испуг.     Не знаю, что это, откуда,     Но мнится в мгновения те:     Огромное темное чудо     Крылами шуршит в темноте!     Конечно, нервозность, припадок,     Усталости, мнительный вздор,     Но как упоительно сладок     Тоску отпускающий вздох.     Так, значит, минуты не вышли     Идти на поклон к палачу…     И руку положишь: “стучишь ли?”     И сердце ответит: “стучу!”

1927. № 2158, 18 дек. С. 4.

СОНЕТ О ПОЭТЕ

    Опять чертил в уме скелет сонета     (Не пел — о, нет! — скорее рисовал),     Бросая рифм тяжелые монеты     На пятистопных строчек перевал.     И темный вяз в твое окно кивал,     И говорил и ветром пел: “Во сне ты,     Как Дант и Тасс, как строгие поэты,     Пронесшие над миром свой кимвал”.     И счастлив ты, что мир тебя не знал,     Что всё твое (и яростные пятна,     И голубая сердца белизна)     Там, в стороне, отложено опрятно.     Ты жизнь прошел сомнамбулой. Из сна     Ведомый в сон своей мечтою статной.

1928. № 5 (2175), 7 янв. С. 7.

Из цикла “МАРИНЫ”

Владивостоку

    I     Должно быть, библейский Давид     Играет на облачной арфе, —     У моря мечтательный вид,     А солнце в коричневом шарфе.     Зюд-вест, укачавший апрель,     Целует лиловую почку,     И стебель, царапая прель,     Сверлит осторожную точку.     В бегущих ветвях, на юру,     Бумажно белеет береста,     И я никогда не умру,     И это, как молодость — просто!

1928. № 97 (2267), 15 апр. С. 7.

БИЛЕТЕРША

I     Уж и это ль не мученье,     Пятаки зажав в руке,     От тюрьмы до управленья     Тарахтеть в грузовике!     Натрясешься на подножках,     Обобьешься об углы,     А ведь крошечные ножки     Так игрушечно малы.     Но еще трудней и горше     Деловито хмурить бровь,     Если щеки билетерши     И без краски красит кровь.     Если взоры как озеры,     Если нежный ласков рот,     Если так томит нескорый     Этих дней круговорот.     Если платье вечно в дырах,     Если, нагло и таясь,     Молодые пассажиры     Не спускают с Веры глаз.     Эти взгляды, точно руки,     Вмиг обшаривают всю…     Знает Вера эти штуки     И не спустит “карасю”. II     Некий старец для прогулок     Полюбил трясучий “Форд”,     Только старцу не поддуло,     Отскочил, паршивый черт!     Он сюсюкал: “Одуванчик!     Умоляю об одном:     Разрешите в ресторанчик     Прокатить на легковом!”     И отменно отхлестали     Злые лапки старика,     И шоферы гоготали,     Ухватившись за бока.     Но… не все же в мире плохи,     И не так уж скверен мир:     Не напрасно тратит вздохи     “Симпатичный пассажир”.     Он студент, и вечно с книжкой,     Двадцати, не больше, лет:     Замечательный мальчишка,     Исключительный “предмет”! III     Летний ветер, вей и вейся…     Задуши летящей тьмой!..     Старый “Форд” в последнем рейсе,     Громыхая, мчит домой.     Город душный, город темный     Весь закутан в синий тюль,     И шофер, в тебя влюбленный,     От тоски теряет руль.     Жизнь шофера страстью смята,     Муке будет ли конец?..     Для тебя ушел с “Фиата”     Этот рыжий молодец.     Но Веренку что за хворость?     Пусть дрожит еще сильней!..     Для него ль на третью скорость     Бросить скачку юных дней.