1928. № 238 (2438), 9 сент. С. 3.

НА ШАТКОМ ОСТРИЕ

    Крутился форд, меняя рестораны,     Как черт у заколдованной черты.     У ваших женщин рдели, точно раны,     Усталые, накрашенные рты.     Бросало в ночь. Бросало в зал из зала.     В дурман объятий танца и вина.     И маленькая женщина сказала:     “Я так устала, так утомлена!”     Уже вдвоем вы мчались в холод черный,     В протяжных тусклых окликах гудка,     И фонари, как огненные зерна,     Навстречу вам неслись издалека.     О, нежность! Огнеликие потери     Невозвратимой. Поцелуй — колюч.     И вот бесшумно отворяет двери     Друг всех беспутных, ты, —                    французский ключ!     Тепло жилья и первое объятье,     И грозно зазвеневшая душа.     Ты сбрасываешь золотое платье,     Ты смело говоришь: “Я хороша!”     И падают колючие минуты,     Как капли зноя в скошенный ковыль,     А за окном, где стынет холод лютый,     Уже гудком хрипит автомобиль.     Шоффер продрог. Тревожный,                     троекратный     Условный рев зовет из темноты.     Ты отмечаешь кротко: “Ты —                     развратный!”     Он просто отвечает: “Как и ты!”     Летящий путь. Уже вооруженный     Спокойствием, он думает, дрожа:     “Весь город спит. Храпят в перинах жены,     И рядом с ними честно спят мужья…     Пусть спят! Зато у них спокойна совесть,     А ты всегда на шатком острие…”     …И полусонно вспоминает повесть     О бедном кавалере де Гриэ.

1929. № 56 (2601), 3 марта. С. 3.

ГАВАЙСКАЯ ПЛАСТИНКА

    И сегодня, как раньше,     Струнной россыпи в лад,     Пел и плакал над банджо     Желтолицый мулат.     Стон на стон отвечал. Стон     Умолял о любви!     И запенился чарлстон     Золотой, как “аи”.     И под посвист матросский,     Под вопивший гавот,     Вздрогнул лаковым лоском     Обнаженный живот.     Застонал и затопал     Зал от ног и от губ,     И картечью синкопы     Вылетали из труб.     И маэстро просунул     В их летящий обвал     Чернокожей плясуньи     Красногубый оскал.     И в приказе и зове,     Над эбеном щеки,     Завращались бесовьи     Неживые белки.     Чую, бледен и робок,     Дрожь от бедер до плеч:     О закате Европы     Торопливая речь!     Над усталой зевотой     Отмирающих лет, —     Панихида гавота     И щелчки кастаньет!

1929. № 123 (2623), 12 мая. С. 3.

ПОЕДИНОК

    Я не зову ее любимой,     Но иногда, могу ль сказать,     Бывают мне необходимы     Ее зеленые глаза.     Прозрачность в них почти морская     И холодок, как лезвие,     Когда, ресницы опуская,     Мой взгляд, как шпагу, отобьет.     И вновь подымет их, и снова     Идет опасная игра…     Так развлекался Казанова,     А я прошу лишь coup de grace,     Последний взгляд — удар последний,     Зрачка отточенный визит,     Что через вымыслы и бредни     Мне сердце насмерть поразит!     О, поединок бессловесный,     Не замечаемый никем…     Не защищайся, враг чудесный,     Я отступаю в па-ни-ке!     Чтоб закричать прошедшей мимо,     Чтоб удержать ее, сказав,     Что мне, как жизнь, необходимы     Ее зеленые глаза.

1929. № 157 (2657), 16 июня. С. 2.

coup de grace — последний удар (фр.).

ЗОРКИЕ МГНОВЕНЬЯ

    Если пьяной ночи вьюга     Обескрылит, как нужда, —     Обопрись на руку друга     И по городу блуждай.     В незнакомые кварталы     Дальних улиц загляни,     Где предместье начертало     Фабрик красные огни.     Где над ними зарев розы,     Где прохожий хмур и строг,     Где нежданно паровозы     Вылетают из-под ног…     И негаданно, внезапно,     Словно рознят тайный круг,     Ты услышишь новый запах,     Новый шелест, новый звук!     Эти зоркие мгновенья,     Этот штиль, зовущий шквал, —     Приближеньем вдохновенья     Федор Тютчев называл.

1929. № 321 (2821), 1 дек. С. 3.

<НОВОРОЖДЕННЫЙ ГОД>

    Лишь ночь — таким он мнится нам,     Прелестной милой крошкой…     Он не по дням, а по часам     Растет и… шмыг в окошко.     И утром он уж паренек,     А в полдень — нос в газеты:     — А ну-ка, что в гирляндах строк     Поют о нас поэты?     И вот — свершеннолетний он,     Он — Год. Он — Тридцать Первый,     В дела да в случаи влюблен,     Начнет трепать нам нервы,     Опять в заботы погрузит,     Опять нас бросит в стужу,     Весь прошлогодний реквизит     Он вытащит наружу.     Но в эту ночь он лишь — бэбэ,     Он — милка, он — малютка…     О, детка-крошечка, тебе     Певучих строчек шутка.     Твой детский образ берегу,     Твой очерк детки-душки,     И говорю тебе: “Агу,     Агусеньки, агушки”.     Мы нянчим в эту ночь тебя,     Мы не желаем клянчить,     А завтра, радуя, губя —     Уж ты нас будешь няньчить.     Ты появился над землей,     Ну, дай же ручки, здравствуй…     — Агу, младенец дорогой,     Год Тридцать Первый, здравствуй.