КАБИНЕТ

А в походной сумке спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак! Э. Багрицкий Мой сын, мой сын, будь тверд, душою не дремли, Поэзия есть Бог в святых мечтах земли. В. А. Жуковский Я видел сотни этих фотографий в альбомах частных или в госархивах, для кинофильмов их перебирая. Там были и шикарные — от Буллы, от Оцупа, от москвича Паоло, а были жалкие любительские фото, на лейках, кодаках и фотокорах когда-то где-то снятые. Я свой несвежий хлеб имел в киноискусстве научно-популярном, для чего экранизировал литературу. Я сочинил сценарии такие: Куприн, Чуковский, Лермонтов, Чадаев, Валерий Брюсов, Пушкин как создатель «Онегина», конечно, Маяковский, «Поэты на войне», «Поэзия в двадцатые», — и вот теперь писал сценарий «Клим Поленов». Всегда работа начиналась с фото, фотографироваться все тогда любили, но русские писатели особо (читай у Бунина об этом), А поэты особо средь писателей. О, Боже, что только видел я: Блок на балконе, темный, загорелый, с открытым воротом и Люба рядом, Есенин и Дункан на пляже в Биаррице, в руках бокалы, пестрые пижамы, плетеная кабинка, словом — «люкс», вот Маяковский с Лилей в зоопарке берлинском, Пастернак окучивает грядки с огурцами, Ахматова на неизвестном камне гимнастику проделывает, поэт Бальмонт у Эйфелевой башни. А вот они — советские поэты: Багрицкий смотрит в микроскоп, Сельвинский у нарт натягивает постромки (челюскинский поход), вот на диване в Чистополе трое — Асеев, Пастернак, Сельвинский в портупее, — когда б на фото появлялись духи, я думаю, Цветаевой пятно осталось бы на этом негативе. Вернемся все-таки туда к своим двадцатым, к своим тридцатым. Боже, Боже мой — какие плечи, лацканы, улыбки! В Париже группа — шестеро поэтов, и рядом два посла. А вот они в кавалерийских галифе и крагах, вот в гимнастерках, в пряжках и ремнях, и на них висят кобуры, а также холодное оружие. Они в песках Туркмении, на пляжах Черноморья, на пленумах, на съездах, на банкетах — все, все останется векам и даже фотография с билета сезонного поэта Мандельштама на электричку, год тридцать шестой… Поленов мой был рекордсмен по фото. Работа шла успешно. Кое-что я присмотрел и в собственном архиве. Я вырастал в забавнейшее время — умер Сталин! Дверь приоткрылась, мы вошли — пустыня! Вернее — русская затоптанная пустошь лежала перед нами. Вот обрубок, обломок, щепка, ржавое болото припахивало трупами, поди-ка разберись. И что же, пришлось нам разобраться. Все одним, почти без консультантов. Какие консультанты? Глушь, туман. Кое-что, конечно, попадалось. Кое-как во тьме энциклопедий, примечаний к другим энциклопедиям, куски в журналах, строчки из статей погромных (это, впрочем, один из самых верных нитей). Наконец, пошли и сами книги! Помню, помню, как я обшаривал шкапы и сундуки, поездки к барахолке на Обводный, забытые библиотеки (ибо библиотеки высшего калибра очистили от книжек прежде нас в масштабе государственном). Я до сих пор немею, принимая в руки легчайшие бумажные изделья, первоиздания десятых и двадцатых. Боже мой, не будь я идиотом, что за суммы нажить я мог на этих книгах, в одном укромном месте я нашел Поленова штук восемь первых книжек. Поленов был поэтом талантливым, случалось — гениальным (коль гениальность бычий есть напор), везде на форзацах, на титулах, обложках красуется его чеканный профиль как некий знак масонский. Поленов был неслыханно красив. Актер в каком-нибудь забытом фильме Ханжонкова, а может, Фрица Ланга, когда б задумали они поставить «Илиаду» иль что-то римское, — так вот актер, игравший Ахиллеса, а может, Ромула, а может, Сципиона. Таким вот поразительным лицом отмечен был Поленов. Лоб и нос одною Апеллесовой чертой, а профиль императорской монетой. Держалось это до военных лет. Через двадцатые прошел Поленов в первых, в тридцатых просто первым стал, поскольку в это время иные перешли на перековку, а кой-кого Е. Винокуров закрыли на учет. А он писал, писал, писал, писал. О Средней Азии, о черноморских бурях, о Лондоне, Берлине и Париже, куда он ездил словно бы на дачу, — взял чемоданчик, чистая пижама да смены две сорочек, и махнул! Московский фраер, бабник, алкоголик, он издавал двухтомники, он книги свои прекрасными гравюрами украсил. Их и сейчас приятно в руки взять! И все-таки он был большим поэтом, я знаю двадцать пять стихотворений, которые он сможет принести на Страшный Суд литературы и, может статься, — все ему простят! Бег времени, о, марафонец наш! Уже другие годы, я оброс товарищами, и теперь картина прояснилась в известной степени. Однажды, возвращаясь из Карпат через Москву, я с Голышевым Митей, набрав в горсправке кучу адресов, отправился узреть своих кумиров. И оказались живы все почти. Живут в Москве, в Репейном переулке, что на Таганке, многие на дачах в поселке Перепелкино, и все доступны и гостеприимны. Нам Луговской показывал знамена, мы пили чай Сельвинского, читали на кухне у Кирсанова стихи, нам Тихонов рассказывал про Будду, Христа и Зороастра, Пастернак своей рукой яичницу готовил из десяти яиц (мой аппетит, куда ты удалился?), Олеша занял три рубля до завтра (но это область прозы — замолкаю!), Асеев пошутил примерно так: «Коль не имеешь осязанья, братец — ни слова о Сезанне!» Дело в том, что за статью о выставке Сезанна меня из института исключили, Поленов месяцами жил в отеле в поселке Перепелкино, и мы его застали за бутылкой водки. Расплылся, размягчился наш кумир, обмяк, оброс махрой домашней пряжи, свисали брови, алые прожилки набухли и пульсировали. Он был явно добрым и широким человеком. — А ну, ребята, выпьем, а потом прочтем друг другу лучшие сонеты.