В. Катаев и Б. Полевой. Журнал «Юность». Июньский вечер, запахи, природа, поет соловушка, и нам Поленов читает книгу двадцати поэм. Там есть необычайные места, исполненные ярости и силы, есть пластика Рембрандтовой замашки, есть многое — но все это провал. Нельзя всю жизнь прожить, как жил Поленов, и «Фауста» под занавес создать! Потом читаем мы. Он шутит, хвалит, еще бутылка водки. Мы в угаре — такое счастье, сам Поленов нас и выслушал и, выслушав, одобрил. На электричке мы спешим в Москву, и грузный наш Поленов, на свежую дубину опираясь, до полдороги провожает нас. И снова — годы, годы, годы! На дне рождения известного повесы все в том же Перепелкино меня сажают рядом со вдовой Поленова Ее зовут Августа (по поводу ли Байрона, а может, иному поводу — не знаю, но забавно — по паспорту она Полина Львовна). Она мне нравится, в ней что-то есть такое… что я, и в гроб сходя, скажу: в Августе такое есть, что нынче уж нигде, ни за какие деньги не укупишь. И снова год, а может, полтора… И я пишу сценарий «Клим Поленов»! Я прихожу к Августе. Вот квартира в домишке, что в Репейном переулке вознесся на двенадцать этажей над домиками в полтора аршина. Она ведет меня по кабинету Поленова — какая красота! Коллекция оружия — клинки дамасские, гурда и золинген, божки и будды, идолы Востока и негрская скульптура, даже маски каких-то эротических мистерий, но главное — шкапов пятнадцать книг, гравюры в палисандре и ампире, коллекция старинных орденов, подсвечников семнадцатого века, петровское стекло и книги, книги — чудовищное что-то — эльзевиры. И стол огромный, мощный у окна. А у стены диван. Мне объясняет Августа: он, диван, набит особым волосом туркменского сайгака, и потому на свете нет предмета, где было бы удобнее лежать. Ночую у Августы на диване, набитом волосом туркменского сайгака, и, верно, этот молодец — сайгак. И вот, дабы пресечь теченье мыслей, я достаю из глубины журнал, какой-то там журнал годов двадцатых: нормальная белиберда — Иван Катаев, вот Эренбург, дискуссия Полонского и Фриче с Иудой Гроссман-Рощиным, статейка о враждебном Заболоцком, и вдруг я замираю — что такое? Статья какого-то Авдеева Редакция журнала «Юность». 1963. «Тогда в Тобольске и Екатеринбурге» — да это о расстреле Николая и всей семьи, и это написал тот человек, что нажимал курок. Я выписал лишь несколько абзацев:

«…Когда мы предложили предъявить для осмотра ручные вещи, Александра Федоровна начала протестовать на ломаном русском языке — оказывается, бывшая русская царица и говорить-то по-русски не умела. И доктор Боткин объяснил нам ее протест. Она кричала „истефательство“, „хосподин Херенский“ и еще что-то. По объяснениям Боткина это значило, что она указывала на Керенского как на образец вежливости, а наш осмотр считала издевательством. Николай Романов молчал… Бывший царь сам приходил в комендантскую и торговался насчет увеличения штата по каждой единице мирным путем… Первые две-три недели были еще затруднения с арестованными в смысле стирки белья. Привыкли они белье менять ежедневно, и надо было эту массу белья тщательно просмотреть, прежде чем сдать его прачкам, при возвращении — та же история. Согласовали мы этот вопрос с тов. Белобородовым и предложили заняться стиркой белья самим дочерям царя совместно с Фрейлиной Демидовой, да и на кухне было удобно отгородить помещение для прачечной. А делать-то им было нечего, не мешало немножко поучиться работе, хотя бы на себя. И действительно, после оборудования прачечной тов. Андреев, бывший матрос-балтиец, оказался хорошим учителем, и дело со стиркой наладилось, с тем только лишь, что менять белье они стали гораздо реже… Однажды Алексей услыхал, как красногвардейцы поют „Вы жертвою пали в борьбе роковой“. Алексей спросил меня, знаю ли я эту песню, и, получив утвердительный ответ, попросил списать слова, так как ему очень понравился мотив… Оставалось одно — бывшего царя Николая Романова, его семью и приближенных расстрелять. В ночь с 16 на 17 июня это и было приведено в исполнение…»

В Катаев. Не просто объяснить, причем здесь это: Поленов, фильм о нем и Николай с Алисой и детьми (уж вы поверьте, я — кто угодно, но не монархист и если надо, сам проголосую в конвенте или трибунале). Но все-таки история и честь ста поколений унижены заметно униженьем всего одной семьи. Здесь не о казни речь, она иное дело, убили всех, убили миллионов двузначное число во всех концах планеты, но триста лет Романовых семья была гербом и именем России. Вот это ужас, ужас. Кто не чтит своих гробов, тот падаль, тля и падаль. Так Пушкин думал, и, конечно, прав. И тут я вспомнил, что Поленов сам был выходцем профессорской московской (едва ль не богословия) семьи. Он кончил поливановский лицей, романской филологии начала постиг, Е. Рейн в библиотеке К. Чуковского посередине курса он ушел в чрезвычайные курсанты, поскольку восемнадцатый был год. Не воевал он, так в Москве голодной курсировал по темным переулкам, ночной патруль, — какие пустяки сравнительно с Деникиным и Фрунзе, и Колчаком и штурмом Перекопа, кронштадтским мятежом, провалом польским, — и все это Поленов описал, особенно события в Сибири. Как это там: «Снега тайги молчат, разбит Колчак, И адмиральский повар из парабеллума палит по снегирям», и что-то в этом роде дальше. О, Поленов, я не хочу столь позднего суда, нелепого, твой сын родной и пылкий, я все, что мог, приял из рук твоих, но именно сыновнее зазнайство мне говорит: «Поленов, ты не прав! „Поэзия есть Бог в святых мечтах земли“». И прав Василь Андреевич Жуковский, который это написал в поэме «Камоэнс», — не ты, Поленов. Сегодня днем закончу я сценарий, потом уеду в Вильнюс, в глухомань, в Одессу, в Ленинград, в Смоленщину, на нянину могилу. Вагонов полных хочется, вокзалов, случайной водки, девок, городов, еще мне неизвестных, но набитых моим добром… и здесь, и здесь я сын Поленова, и мне не отпереться. Покойся с миром, добрый Клим Поленов, ты сделал все, что смог, — ты проиграл.