Всехные родители

— Володя!      На Рождество! Вот радость!       Радость-то во!.. — Прихожая тьма.         Электричество комната. Сразу —      наискось лица родни. — Володя!      Господи!          Что это?             В чем это? Ты в красном весь.         Покажи воротник! — Не важно, мама,          дома вымою. Теперь у меня раздолье —             вода. Не в этом дело.         Родные!             Любимые! Ведь вы меня любите?            Любите?                Да? Так слушайте ж!         Тетя!            Сестры!                Мама! Туши́те елку!         Заприте дом! Я вас поведу…       вы пойдете…             Мы прямо… сейчас же…         все         возьмем и пойдем. Не бойтесь —       это совсем недалёко — 600 с небольшим этих крохотных верст*. Мы будем там во мгновение ока. Он ждет.      Мы вылезем прямо на мост. — Володя,      родной,         успокойся! —               Но я им на этот семейственный писк голосков: — Так что ж?!       Любовь заменяете чаем? Любовь заменяете штопкой носков?

Путешествие с мамой

Не вы —      не мама Альсандра Альсеевна*. Вселенная вся семьею засеяна. Смотрите,      мачт корабельных щетина — в Германию врезался Одера клин. Слезайте, мама,         уже мы в Штеттине. Сейчас,     мама,       несемся в Берлин. Сейчас летите, мотором урча, вы: Париж,      Америка,          Бруклинский мост, Сахара,     и здесь       с негритоской курчавой лакает семейкой чай негритос. Сомнете периной         и волю            и камень. Коммуна —      и то завернется комом. Столетия      жили своими домками и нынче зажили своим домкомом! Октябрь прогремел,          карающий,               судный. Вы    под его огнепёрым крылом расставились,       разложили посудины. Паучьих волос не расчешешь колом. Исчезни, дом,       родимое место! Прощайте! —       Отбросил ступѐней последок. — Какое тому поможет семейство?! Любовь цыплячья!         Любвишка наседок!

Пресненские миражи

Бегу и вижу —          всем в виду кудринскими вышками* себе навстречу       сам         иду с подарками подмышками. Мачт крестами на буре распластан, корабль кидает балласт за балластом. Будь проклята,       опустошенная легкость! Домами оскалила ска̀лы далекость. Ни люда, ни заставы нет. Горят снега,      и го̀ло. И только из-за ставенек в огне иголки елок. Ногам вперекор,          тормозами на быстрые вставали стены, окнами выстроясь. По стеклам      тени         фигурками тира вертелись в окне,         зазывали в квартиры. С Невы не сводит глаз,             продрог, стоит и ждет —          помогут. За первый встречный за порог закидываю ногу. В передней пьяный проветривал бредни. Стрезвел и дернул стремглав из передней. Зал заливался минуты две: — Медведь,       медведь,            медведь,                медв-е-е-е-е… —

Муж Феклы Давидовны со мной и со всеми знакомыми

Потом,     извертясь вопросительным знаком, хозяин полглаза просунул:             — Однако! Маяковский!       Хорош медведь! — Пошел хозяин любезностями медоветь: — Пожалуйста!          Прошу-с.            Ничего —                я боком. Нечаянная радость*-с, как сказано у Блока. Жена — Фекла Двидна. Дочка, точь-в-точь      в меня, видно — семнадцать с половиной годочков. А это…     Вы, кажется, знакомы?! — Со страха к мышам ушедшие в норы, из-под кровати полезли партнеры. Усища —        к стеклам ламповым пыльники — из-под столов пошли собутыльники. Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели. Весь безлицый парад подсчитать ли? Идут и идут процессией мирной. Блестят из бород паутиной квартирной. Все так и стоит столетья,            как было. Не бьют —      и не тронулась быта кобыла. Лишь вместо хранителей ду́хов и фей ангел-хранитель* —          жилец в галифе. Но самое страшное:          по росту,               по коже одеждой,      сама походка моя! — в одном     узнал —         близнецами похожи — себя самого —       сам         я. С матрацев,       вздымая постельные тряпки, клопы, приветствуя, подняли лапки. Весь самовар рассиялся в лучики — хочет обнять в самоварные ручки. В точках от мух         веночки            с обоев венчают голову сами собою. Взыграли туш ангелочки-горнисты, пророзовев из иконного глянца. Исус,    приподняв         венок тернистый, любезно кланяется. Маркс,    впряженный в алую рамку, и то тащил обывательства лямку. Запели птицы на каждой на жердочке, герани в ноздри лезут из кадочек. Как были      сидя сняты          на корточках, радушно бабушки лезут из карточек. Раскланялись все,         осклабились враз; кто басом фразу,         кто в дискант               дьячком. — С праздничком!      С праздничком!         С праздничком!            С праздничком!                С праз — нич —    ком! — Хозяин     то тронет стул,            то дунет, сам со скатерти крошки вымел. — Да я не знал!..         Да я б накануне… Да, я думаю, занят…          Дом…             Со своими… вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться