Бессмысленные просьбы

Мои свои?!     Д-а-а-а —         это особы. Их ведьма разве сыщет на венике! Мои свои      с Енисея          да с Оби идут сейчас,         следят четвереньки. Какой мой дом?! Сейчас с него. Подушкой-льдом плыл Невой — мой дом меж дамб стал льдом, и там… Я брал слова       то самые вкрадчивые, то страшно рыча,         то вызвоня лирово. От выгод —       на вечную славу сворачивал, молил,    грозил,       просил,          агитировал. — Ведь это для всех…          для самих…               для вас же… Ну, скажем, «Мистерия*» —            ведь не для себя ж?! Поэт там и прочее…          Ведь каждому важен… Не только себе ж —          ведь не личная блажь… Я, скажем, медведь, выражаясь грубо… Но можно стихи…         Ведь сдирают шкуру?! Подкладку из рифм поставишь —                и шуба!.. Потом у камина…         там кофе…             курят… Дело пустяшно:         ну, минут на десять… Но нужно сейчас,         пока не поздно… Похлопать может…          Сказать —               надейся!.. Но чтоб теперь же…          чтоб это серьезно… — Слушали, улыбаясь, именитого скомороха. Катали по̀ столу хлебные мякиши. Слова об лоб       и в тарелку —             горохом. Один расчувствовался,            вином размягший: — Поооостой…       поооостой… Очень даже и просто. Я пойду!..      Говорят, он ждет…             на мосту… Я знаю…      Это на углу Кузнецкого мо́ста. Пустите!      Нукося! — По углам —       зуд:         — Наззз-ю-зззюкался! Будет ныть! Поесть, попить, попить, поесть — и за 66! Теорию к лешему! Нэп —     практика. Налей,    нарежь ему. Футурист,      налягте-ка! — Ничуть не смущаясь челюстей целостью, пошли греметь о челюсть челюстью. Шли    из артезианских прорв меж рюмкой       слова поэтических споров. В матрац,     поздоровавшись,            влезли клопы. На вещи насела столетняя пыль. А тот стоит —       в перила вбит. Он ждет,      он верит:          скоро! Я снова лбом,       я снова в быт вбиваюсь слов напором. Опять     атакую и вкривь и вкось. Но странно:       слова проходят насквозь.

Необычайное

Стихает бас в комариные трельки. Подбитые воздухом, стихли тарелки. Обои,     стены       блёкли…          блёкли… Тонули в серых тонах офортовых. Со стенки      на город разросшийся               Бёклин* Москвой расставил «Остров мертвых». Давным-давно.         Подавно — теперь.     И нету проще! Вон    в лодке,       скутан саваном, недвижный перевозчик*. Не то моря,       не то поля — их шорох тишью стерт весь. А за морями —         тополя возносят в небо мертвость. Что ж —     ступлю!         И сразу            тополи сорвались с мест,         пошли,            затопали. Тополи стали спокойствия мерами, ночей сторожами,         милиционерами. Расчетверившись,         белый Харон стал колоннадой почтамтских колонн.

Деваться некуда

Так с топором влезают в сон, обметят спящелобых — и сразу     исчезает всё, и видишь только обух. Так барабаны улиц          в сон войдут,     и сразу вспомнится, что вот тоска       и угол вон, за ним     она —       виновница. Прикрывши окна ладонью угла, стекло за стеклом вытягивал с краю. Вся жизнь        на карты окон легла. Очко стекла —         и я проиграю. Арап —     миражей шулер —             по окнам разметил нагло веселия крап. Колода стекла       торжеством яркоогним сияет нагло у ночи из лап. Как было раньше —          вырасти б, стихом в окно влететь. Нет,    никни к сте́нной сырости. И стих     и дни не те. Морозят камни.         Дрожь могил. И редко ходят веники. Плевками,      снявши башмаки, вступаю на ступеньки. Не молкнет в сердце боль никак, кует к звену звено. Вот так,      убив,         Раскольников* пришел звенеть в звонок. Гостьё идет по лестнице… Ступеньки бросил —          стенкою. Стараюсь в стенку вплесниться, и слышу —      струны тенькают. Быть может, села         вот так            невзначай она. Лишь для гостей,         для широких масс. А пальцы      сами       в пределе отчаянья ведут бесшабашье, над горем глумясь. вернутьсявернутьсявернутьсявернуться