Спасите!

Стой, подушка!       Напрасное тщенье. Лапой гребу —       плохое весло. Мост сжимается.         Невским течением меня несло,      несло и несло. Уже я далёко.       Я, может быть, за́ день. За де́нь     от тени моей с моста. Но гром его голоса гонится сзади. В погоне угроз паруса распластал. — Забыть задумал невский блеск?! Ее заменишь?!       Некем! По гроб запомни переплеск, плескавший в «Человеке». — Начал кричать.       Разве это осилите?! Буря басит —       не осилить вовек. Спасите! Спасите! Спасите! Спасите! Там    на мосту       на Неве          человек! IIНочь под Рождество

Фантастическая реальность

Бегут берега —         за видом вид. Подо мной —       подушка-лед. Ветром ладожским гребень завит. Летит    льдышка-плот. Спасите! — сигналю ракетой слов. Падаю, качкой добитый. Речка кончилась —          море росло. Океан —      большой до обиды. Спасите!      Спасите!..          Сто раз подряд реву батареей пушечной. Внизу    подо мной         растет квадрат, остров растет подушечный. Замирает, замирает,          замирает гул. Глуше, глуше, глуше… Никаких морей.          Я —          на снегу. Кругом —      вёрсты суши. Суша — слово.       Снегами мокра. Подкинут метельной банде я. Что за земля?       Какой это край? Грен —    лап —      люб-ландия?

Боль были

Из облака вызрела лунная дынка, стену̀ постепенно в тени оттеня. Парк Петровский*.         Бегу.            Ходынка* за мной.        Впереди Тверской простыня*. А-у-у-у!     К Садовой* аж выкинул «у»! Оглоблей      или машиной, но только      мордой         аршин в снегу. Пулей слова матершины. «От нэпа ослеп?! Для чего глаза впря̀жены?! Эй, ты!     Мать твою разнэп! Ряженый!» Ах!   Да ведь я медведь. Недоразуменье!          Надо —            прохожим, что я не медведь,         только вышел похожим.

Спаситель

Вон    от заставы         идет человечек. За шагом шаг вырастает короткий. Луна    голову вправила в венчик. Я уговорю,      чтоб сейчас же,            чтоб в лодке. Это — спаситель!         Вид Иисуса. Спокойный и добрый,          венчанный в луне. Он ближе.      Лицо молодое безусо. Совсем не Исус.         Нежней.             Юней. Он ближе стал,       он стал комсомольцем. Без шапки и шубы.         Обмотки и френч. То сложит руки,         будто молится. То машет,      будто на митинге речь. Вата снег.      Мальчишка шел по вате. Вата в золоте —         чего уж пошловатей?! Но такая грусть,       что стой              и грустью ранься! Расплывайся в процыганенном романсе.

Романс

Мальчик шел, в закат глаза уставя. Был закат непревзойдимо желт. Даже снег желтел к Тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шел. Шел, вдруг встал. В шелк рук сталь. С час закат смотрел, глаза уставя, за мальчишкой легшую кайму. Снег хрустя разламывал суставы. Для чего?      Зачем?         Кому? Был вором-ветром мальчишка обыскан. Попала ветру мальчишки записка. Стал ветер Петровскому парку звонить: — Прощайте…       Кончаю…            Прошу не винить…

Ничего не поделаешь

До чего ж на меня похож! Ужас.    Но надо ж!         Дернулся к луже. Залитую курточку стягивать стал. Ну что ж, товарищ!         Тому еще хуже — семь лет он вот в это же смотрит с моста. Напялил еле —       другого калибра. Никак не намылишься —            зубы стучат. Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил. Гляделся в льдину…          бритвой луча… Почти,     почти такой же самый. Бегу.    Мозги шевелят адресами. Во-первых,      на Пресню*,             туда,             по задворкам. Тянет инстинктом семейная норка. За мной     всероссийские,            теряясь точкой, сын за сыном,       дочка за дочкой. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться