Телефон бросается на всех

Протиснувшись чудом сквозь тоненький шнур, раструба трубки разинув оправу, погромом звонков громя тишину, разверг телефон дребезжащую лаву. Это визжащее,       звенящее это пальнуло в стены,         старалось взорвать их. Звоночинки       тыщей          от стен             рикошетом под стулья закатывались            и под кровати. Об пол с потолка звоно́чище хлопал. И снова,      звенящий мячище точно, взлетал к потолку, ударившись о́б пол, и сыпало вниз дребезгою звоночной. Стекло за стеклом,         вьюшку за вьюшкой тянуло     звенеть телефонному в тон. Тряся    ручоночкой         дом-погремушку, тонул в разливе звонков телефон.

Секундантша

От сна     чуть видно —          точка глаз иголит щеки жаркие. Ленясь, кухарка поднялась, идет,    кряхтя и харкая. Моченым яблоком она. Морщинят мысли лоб ее. — Кого?     Владим Владимыч?!             А! — Пошла, туфлёю шлепая. Идет.    Отмеряет шаги секундантом. Шаги отдаляются…         Слышатся еле… Весь мир остальной отодвинут куда-то, лишь трубкой в меня неизвестное целит.

Просветление мира

Застыли докладчики всех заседаний, не могут закончить начатый жест. Как были,      рот разинув,            сюда они смотрят на Рождество из Рождеств. Им видима жизнь         от дрязг и до дрязг. Дом их —      единая будняя тина. Будто в себя,       в меня смотрясь, ждали     смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты. Колес и шагов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли         да время-доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Москва —      за Москвой поля примолкли. Моря —     за морями горы стройны. Вселенная      вся       как будто в бинокле, в огромном бинокле (с другой стороны). Горизонт распрямился            ровно-ровно. Тесьма.     Натянут бичевкой тугой. Край один —       я в моей комнате, ты в своей комнате — край другой. А между —      такая,         какая не снится, какая-то гордая белой обновой, через вселенную         легла Мясницкая миниатюрой кости слоновой. Ясность.     Прозрачнейшей ясностью пытка. В Мясницкой       деталью искуснейшей выточки кабель     тонюсенький —            ну, просто нитка! И всё    вот на этой вот держится ниточке.

Дуэль

Раз!    Трубку наводят.          Надежду брось.    Два!      Как раз остановилась,       не дрогнув,            между моих    мольбой обволокнутых глаз. Хочется крикнуть медлительной бабе: — Чего задаетесь?         Стоите Дантесом*. Скорей,     скорей просверлите сквозь кабель пулей    любого яда и веса. — Страшнее пуль —         оттуда            сюда вот, кухаркой оброненное между зевот, проглоченным кроликом в брюхе удава по кабелю,      вижу,         слово ползет. Страшнее слов —         из древнейшей древности, где самку клыком добывали люди еще, ползло     из шнура —          скребущейся ревности времен троглодитских тогдашнее чудище. А может быть…         Наверное, может! Никто в телефон не лез и не лезет, нет никакой троглодичьей рожи. Сам в телефоне.         Зеркалюсь в железе. Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры! Пойди — эту правильность с Эрфуртской* сверь! Сквозь первое горе         бессмысленный,                ярый, мозг поборов,       проскребается зверь.

Что может сделаться с человеком!

Красивый вид.       Товарищи!            Взвесьте! В Париж гастролировать едущий летом, поэт,    почтенный сотрудник «Известий», царапает стул когтём из штиблета. Вчера человек —         единым махом клыками свой размедведил вид я! Косматый.      Шерстью свисает рубаха. Тоже туда ж!?       В телефоны бабахать!? К своим пошел!         В моря ледовитые! вернутьсявернуться