Товарищи у Ваньки — сплошь одни агрономы             да механики. Чем Илье молиться круглый год, Ванька взял        и провел громоотвод. Гремит Илья,           молнии лья, а не может перейти Иванов порог. При громоотводе —          бессилен сам Илья пророк. Ударит молния               Ваньке в шпиль — и    хвост в землю          прячет куце. А у Иванова —                даже          не тронулась пыль! Сидит     и хлещет          чай с блюдца. Вывод сам лезет в дверь (не надо голову ломать в му́ке!): крестьянин,         ни в какого бога не верь, а верь науке.

[1923]

Обряды

Кому и на кой ляд целовальный обряд*

Верующий крестьянин              или неверующий,                  надо или не надо, но всегда     норовит          выполнять обряды. В церковь упираются          или в красный угол, крестятся,     пялят глаза, — а потом     норовят облизать друг друга, или лапу поповскую,          или образа. Шел        через деревню          прыщастый калека. Калеке б этому —          нужен лекарь. А калека фыркает:          «Поможет бог». Остановился у образа —                  и в образ чмок. Присосался к иконе          долго и сильно. И пока     выпячивал губищи грязные, с губищ     на образ          вползла бациллина — заразная, посидела малость и заразмножалась. А через минуту,                гуляя          ради первопрестольного праздника, Вавила Грязнушкин,          стоеросовый дядя, остановился          и закрестился у иконы грязненькой. Покончив с аллилуями, будто вошь, в икону     Вавила          вцепился поцелуями, да так сильно,             что за фалды не оторвешь. Минут пять         бациллы переползали          с иконы          на губу Вавилы. Помолился        и понес бациллы Грязнушкин. Радостный идет,                 аж сияют веснушки! Идет.          Из-за хаты               перед Вавилою встала Маша —                Вавилина милая. Ради праздника,          не на шутку впился Вавила              губами             в Машутку. Должно быть, с дюжину,                  бацилла за бациллой, переползали в уста милой. Вавила     сияет,          аж глазу больно, вскорости свадьбу рисует разум. Навстречу — кум.          «Облобызаемся                      по случаю престольного!» Облобызались,              и куму          передал             заразу. Пришел домой,               семью скликал и всех перелобызал —              от мала до велика; до того разлобызался в этом году, что даже     пса            Полкана          лобызнул на ходу. В общей сложности,          ни много ни мало — слушайте,     на́ слово веря, — человек полтораста налобызал он и    одного зверя. А те        заразу     в свою очередь передали —          кто — мамаше,             кто — сыну,             кто — дочери. Через день     ночью          проснулся Вавила, будто          губу ему            колесом придавило. Глянул в зеркало.          Крестная сила! От уха до уха           губу перекосило. А уже           и мамаша               зеркало ищет. «Что это, — говорит, —                  как гора,                      губища?» Один за другим выползает родич. У родичей     губы          галоши вроде. Вид у родичей — не родичи,     а уродичи. Полкан —     и тот          рыча перекатывается               и рвет губу сплеча. Лизнул кота.          Болезнь ту передал коту. Мяукает кот,          пищит и носится. Из-за губы     не видно переносицы. К утру взвыло всё село — полсела     в могилы свело. Лишь пес     да кот          выжили еле. И то —             окривели. Осталось     от деревни          только человек двадцать — не верили,     не прикладывались                и не желали лобызаться. Через год     объяснил          доктор один им, что село     переболело          нарывом лошадиным. Крестьяне,        коль вывод не сделаете сами — вот он:             у образо́в не стойте разинями, губой          не елозьте грязными образа́ми, не христосуйтесь —          и не будете                  кобылогубыми образинами. вернуться