Победа Морган.    Жена.       В корсетах.             Не двинется. Глядя,    как          шампанское пенится, Морган сказал:       — Дарю             имениннице немного разрушенное,          но хорошее именьице! Товарищи, не допустим! Сейчас    подытожена          великая война. Пишут    мемуары           истории писцы. Но боль близких,          любимых, нам еще    кричит       из сухих цифр. 30 миллионов*       взяли на мушку, в сотнях    миллионов          стенанье и вой. Но и этот         ад          покажется погремушкой рядом    с грядущей          готовящейся войной. Всеми спинами,          по пленам драными, руками,    брошенными          на операционном столе, всеми    в осень       ноющими ранами, всей трескотней           всех костылей, дырами ртов,       — выбил бой! — голосом,    визгом газовой боли — сегодня,    мир,       крикни          — Долой!!! Не будет!        Не хотим!          Не позволим! Нациям    нет       врагов наций. Нацию    выдумал       мира враг. Выходи    не с нацией драться, рабочий мира,       мира батрак! Иди,    пролетарской армией топая, штыки    последние           атакой выставь! «Фразы    о мире —          пустая утопия, пока    не экспроприирован             класс капиталистов». Сегодня…          завтра… —          а справимся все-таки! Виновным — смерть.          Невиновным — вдвойне. Сбейте    жирных          дюжины и десятки. Миру — мир,       война — войне.

2 августа 1924 г.

Севастополь — Ялта*

В авто    насажали           разных армян, рванулись —       и мы в пути. Дорога до Ялты           будто роман: все время         надо крутить. Сначала    авто       подступает к горам, охаживая кря́жевые. Вот так и у нас       влюбленья пора: наметишь —       и мчишь, ухаживая. Авто    начинает       по солнцу трясть, то жаренней ты,           то варённей: так сердце          тебе       распаляет страсть, и грудь —          раскаленной жаровней. Привал,    шашлык,          не вяжешь лык, с кружением       нету сладу. У этих    у самых       гроздьев шашлы* — совсем поцелуйная сладость. То солнечный жар,          то ущелий тоска, — не верь    ни единой версийке. Который москит           и который мускат*, и кто персюки́       и персики? И вдруг вопьешься,          любовью залив и душу,    и тело,       и рот. Так разом       встают          облака и залив в разрыве          Байдарских ворот*. И сразу    дорога       нудней и нудней, в туннель,         тормозами тужась. Вот куча камня,          и церковь над ней — ужасом    всех супружеств. И снова    почти       о скалы скулой, с боков    побелелой глядит. Так ревность       тебя          обступает скалой — за камнем         любовник бандит. А дальше —       тишь;          крестьяне, корпя, лозой    разделали скаты Так,    свой виноградник          по́том кропя, и я       рисую плакаты. Пото́м,    пропылясь,          проплывают года, труся́т    суетнею мышиной, и лишь    развлекает             семейный скандал случайно        лопнувшей шиной. Когда ж    окончательно          это доест, распух    от моторного гвалта — — Стоп! —    И склепом          отдельный подъезд: — Пожалте       червонец!          Ялта. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться