[1924]

Владикавказ — Тифлис*

Только    нога       ступила в Кавказ, я вспомнил*,       что я —          грузин. Эльбрус,       Казбек.          И еще —          как вас?! На гору    горы грузи! Уже    на мне       никаких рубах. Бродягой, —       один архалух*. Уже    подо мной          такой карабах*, что Ройльсу* —          и то б в похвалу. Было:    с ордой,       загорел и носат, старее    всего старья, я влез,    веков девятнадцать назад, вот в этот самый       в Дарьял. Лезгинщик       и гитарист душой, в многовековом поту, я землю    прошел       и возделал мушо̀й* отсюда    по самый Батум. От этих дел       не вспомнят ни зги. История —       врун даровитый, бубнит лишь,       что были          царьки да князьки: Ираклии,        Нины,          Давиды. Стена —        и то       знакомая что-то. В тахтах        вот этой вот башни — я помню:        я вел       Руставели Шо́той с царицей          с Тамарою          шашни. А после    катился,           костями хрустя, чтоб в пену       Тереку врыться. Да это что!       Любовный пустяк! И лучше       резвилась царица. А дальше        я видел —          в пробоину скал вот с этих          тропиночек узких на сакли,        звеня,       опускались войска золотопогонников русских. Лениво    от жизни           взбираясь ввысь, гитарой    душу отверз — «Мхолот шен эртс*          рац, ром чемтвис Моуция    маглидган гмертс…»[5] И утро свободы           в кровавой росе сегодня    встает поодаль. И вот    я мечу,       я, мститель Арсен*, бомбы    5-го года. Живились       в пажах          князёвы сынки, а я    ежедневно       и наново опять вспоминаю          все синяки от плеток         всех Алихановых*. И дальше       история наша          хмура̀. Я вижу*    правящих кучку. Какие-то люди,          мутней, чем Кура̀, французов чмокают в ручку. Двадцать,         а может,          больше веков волок    угнетателей узы я, чтоб только            под знаменем большевиков воскресла         свободная Грузия. Да,       я грузин,       но не старенькой нации, забитой    в ущелье в это. Я —    равный товарищ          одной Федерации грядущего мира Советов. Еще    омрачается          день иной ужасом    крови и яри. Мы бродим,       мы          еще          не вино, ведь мы еще       только мадчари*. Я знаю:    глупость — эдемы и рай! Но если    пелось про это, должно быть,       Грузию,          радостный край, подразумевали поэты. Я жду,    чтоб аэро           в горы взвились. Как женщина,       мною          лелеема надежда,       что в хвост          со словом «Тифлис» вобьем    фабричные клейма. Грузин я,        но не кинто* озорной, острящий         и пьющий после. Я жду,    чтоб гудки       взревели зурной, где шли       лишь кинто          да ослик. Я чту    поэтов грузинских дар, но ближе         всех песен в мире, мне ближе           всех           и зурн              и гитар лебедок    и кранов шаири*. Строй    во всю трудовую прыть, для стройки       не жаль ломаний! Если    даже       Казбек помешает —                срыть! Все равно         не видать          в тумане. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

5

Лишь тебе одной все, что дано мне с высоты богом (грузинск.).

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться