Занятия Теперь —         поучимся.          Гражданин                в минуту подлетает    к Высшему          сметанному институту. Сопоставляя       новейшие             технические данные, изучает    в лаборатории          дела сметанные… У нас пока —       различные категории занятий. Скажем —           грузят чернорабочие,             а поэзия —                для духовной знати. А тогда    не будет          более почетных                и менее… И сапожники,       и молочницы —                  все гении. Игра Через час —       до́ма.          Отдых.             Смена. Вместо блузы —            костюм спортсмена. В гоночной,       всякого ветра чище, прет,    захватив       большой мячище. Небо —    в самолетах юрких. Фигуры взрослых,          детей фигурки. И старики         повылезли,          забыв апатию. Красные — на желтых.              Партия — на партию. Подбросят          мяч       с высотищи             с этакой, а ты подлетай,       подхватывай сеткой. Откровенно говоря,          футбол —                тоска. Занятие    разве что —          для лошадиной расы. А здесь —          хорошо!          Башмаки — не истаскать. Нос       тебе    мячом не расквасят. Все кувыркаются —          надо,             нет ли; скользят на хвост,              наматывают петли. Наконец       один       промахнется сачком. Тогда:    — Ур-р-р-а!          Выиграли очко! — Вверх,    вниз,             вперед,          назад, — перекувырнутся           и опять скользят. Ни вздоха запыханного,               ни кислой мины — будто    не ответственные работники,                а — дельфины. Если дождь налетает          с ветром в паре — подымутся          над тучами          и дальше шпарят. Стемнеет,         а игры бросить             лень; догонят солнце,          и — снова день. Наконец       устал       от подбрасывания,                от лова. Снизился         и влетел          в окно столовой. Кнопка.    Нажимает.          Стол чайный. Сын рассказывает:          — Сегодня                случайно крыло поломал.          Пересел к Петьке, а то б    опоздал       на урок арифметики. Освободились на час          (урока нету), полетели        с Петькой          ловить комету. Б-о-о-о-льшущая!             С версту — рост. Еле        вдвоем            удержали за хвост. А потом       выбросили —              большая больно. В школу    кометы таскать              не позволено. — Сестра:    — Сегодня          от ветра скатился клубок          с трех тысяч метров. Пришлось снизиться —               нитку наматывать. Аж вся    от ветра       стала лохматовая. — А младший           весь       в работу вник. Сидит    и записывает в дневник: «Сегодня        в школе —          практический урок. Решали —          нет       или есть бог. По-нашему —       религия опиум. Осматривали образ —          богову копию. А потом    с учителем          полетели по небесам. Убеждайся — сам! Небо осмотрели          и внутри             и наружно. Никаких богов,       ни ангелов             не обнаружено». А папаше,         чтоб не пропал                 ни единый миг, радио    выбубнивает          страницы книг… Вечер Звонок.    — Алло!           Не разбираю имя я… А!     Это ты!         Привет, любимая! Еду!        Немедленно!             В пять минут небо перемахну          во всю длину. В такую погоду       прекрасно едется. Жди         у облака —          под Большой Медведицей. До свидания! — Сел,         и попятились              площади,             здания… Щека — к щеке,          к талии — талией, — небо    раза три облетали. По млечным путям          за кометной кривизной, а сзади —         жеребенком —             аэроплан привязной. Простор!        Тебе —            не Петровский парк, где все    протерто           задами парок. На ходу рассказывает       бывшее          в двадцать пятом году. — Сегодня            слушал          радиокнижки. Да…        это были       не дни, а днишки. Найдешь комнатенку,          и то — не мед. В домком давай,           фининспектору данные. А тут — благодать!          Простор —             не жмет. Мироздание! Возьмем — наудачу. Тогда           весной       тащились на дачу. Ездили    по железной дороге. Пыхтят    и ползут понемножку. Все равно,          что ласточку             поставить на но́ги, чтоб шла,        ступая          с ножки на ножку. Свернуть,         пойти по ле́су — нельзя!    Соблюдай рельсу. А то еще       в древнее время             были, так называемые          автомобили. Тоже —    мое почтеньице — способ сообщеньица! По воздуху —       нельзя. По воде —           не может. Через лес —       нельзя. Через дом —       тоже. Ну, скажите,       это машина разве? Шины лопаются,            неприятностей —                масса. Даже    на фонарь       не мог взлазить. Сейчас же —       ломался. Теперь захочу —            и в сторону ринусь. А разве —    езда с паровозом!             Примус! Теперь    приставил          крыло и колёса да вместе с домом               взял             и понесся. А захотелось       остановиться — вот тебе — Винница,          вот тебе — Ницца. Больным        во время оное прописывались          солнечные ванны. Днем    и то,       сложивши ручки — жди,         чтобы вылез             луч из-за тучки. А нынче    лети       хоть с самого полюса. Грейся!    Пользуйся!.. — Любимой         дни ушедшие мнятся. А под ними            города,          селения проносятся            в иллюминации — ежедневные увеселения! Радиостанция       Урала на всю    на Сибирь             концерты орала. Шаля,    такие ноты наляпаны, что с зависти       лопнули б              все Шаляпины. А дальше        в кинематографическом раже по облакам —       верстовые миражи. Это тебе       не «Художественный»*                   да «Арс»*, где в тесных стенках —              партер да ярус. От земли        до самого Марса становись,          хоть партером,             хоть ярусом. Наконец —       в грядущем             и это станется — прямо    по небу       разводят танцы. Не топоча,          не вздымая пыль, грациозно          выгибая крылья, наяривают           фантастическую кадриль. А в радио —       буря кадрилья. Вокруг    миллионы             летающих столиков. Пей и прохлаждайся —              позвони только. Безалкогольное.          От сапожника                 и до портного — никто    не выносит          и запаха спиртного. Больному —       рюмка норма, и то        принимает       под хлороформом. Никого    не мутит           никакая строфа. Не жизнь,         а — лафа! Сообщаю это к прискорбию       товарищей поэтов. Не то что нынче —          тысячами             высыпят на стихи,        от которых дурно. А тут —    хорошо!           Ни диспута, ни заседания ни одного —             культурно! Пол-двенадцатого.          Радио проорал: — Граждане!       Напоминаю —             спать пора! — От быстроты       засвистевши аж, прямо    с суматохи бальной гражданин,       завернув          крутой вираж, влетает    в окно спальной. Слез с самолета.           Кнопка.             Троньте! Самолет сложился               и — в угол,                 как зонтик. Разделся.        В мембрану —               три слова: — Завтра        разбудить          в пол-восьмого! — Повернулся       на бок          довольный гражданин, зевнул    и закрыл веки. Так       проводил       свои дни гражданин           в XXX веке. вернутьсявернуться