IIIПризыв Крылатых          дней          далека дата. Нескоро    в радости          крикнем:             — Вот они! — Но я —    грядущих дней агитатор — к ним    хоть на шаг          подвожу сегодня. Чтоб вам        уподобиться          детям птичьим, в гондолу         в уютную          сев, — огнем вам          в глаза            ежедневно тычем буквы —        О.Д.В.Ф.* Чтоб в будущий          яркий,          радостный час вы носились        в небе любом — сейчас    летуны       разбиваются насмерть, в Ходынку*           вплющившись лбом. Чтоб в будущем           веке          жизнь человечья ракетой    неслась в небеса — и я,       уставая       из вечера в вечер, вот эти    строки       писал. Рабочий!        Крестьянин!          Проверь наощупь, что       и небеса —       твои! Стотридцатимиллионною мощью желанье    лететь       напои! Довольно         ползать, как вошь! Найдем —           разгуляться где бы! Даешь    небо! Сами    выкропим рожь — тучи    прольем над хлебом. Даешь    небо! Слов    отточенный нож вонзай    в грядущую небыль! Даешь    небо!

[1925]

Приложение

Коллективное, 1924-1925

Рассказ о Климе, купившем заем, и Прове, не подумавшем о счастье своем*

I В деревушке       Рачий брод жили два соседа. Что ни вечер,       у ворот их текла беседа. Сядут в ряд —       не разольешь их водой колодезной: — Как-то выколосит рожь, да как-то обмолотится? — Пошабашив,       под плетень Клим бредет на бревна. Пров маячит, словно тень, в тот же час там ровно. Оба —    в скобку стрѝжены, оба —    ростом вровень, у обоих — с рыжиной бороды и брови, у обоих — то ж в речах сходство, как и в платье. Словом, в чем их ни сличай — как родные братья. Сколько лет       и сколько зим дружба    шла меж ними. Отражался в Прове Клим, Пров    светился в Климе. Так бы им прожить весь век в мире    да согласьи, — да не может человек жить без безобразия! В город съездив раз          в поту, наглотавшись пыли, там газету «Бедноту»* для себя купили. И статья в газете той бросилась в глаза им. Про крестьянский          верный свой выигрышный за́ем. Пять процентов, вишь, растит этот заем за́ год… Эй, крестьянин!          Не грусти! Деньги — впрах не лягут. Прочитавши два раза́, приумолкли други. Первым Пров потом сказал: «Мы на это туги! Увещают так и сяк, вижу,    нас в газете, но, по-моему, — пустяк увещанья эти. Деньги ведь не падают, словно с сосен шишки. Так какого ж ляда выну из кубышки? Что мне чистить кирпичом на вороне перья! Не поверю нипочем в эти суеверья!» Клим молчал, молчал,          да вдруг — как плюнет вбок           отчаянно: «Эта речь — буржуя, друг, а вовсе не крестьянина! От кого нам хоронить тощие излишки? Вырастают, что ль, они у тебя в кубышке? Нас        сто миллионов человек, коль скроем все кубышки, то нашей власти и вовек не наверстать убытки! Если    будем так сидеть, как на шее чирей, — то как с нуждой нам совладеть? Как мощь страны расширить? Что тут спорить допоздна — всех это касается: двинет тот заём казна в наше же хозяйство. И для меня вопрос тут прост: В билет деньгу!          Целее! Пять про́центов          имею рост на каждом на рубле я. Да ведь    при случае таком зачем мечтать о кладе ж?!. Ты восемь гривен с пятаком за рубль за целый платишь. Уж я,    конечно,       не сглуплю, не лошадь,          чтоб лягаться. В совете       завтра же куплю пятнадцать облигаций. Ходи скорей сюда, жена! Чулок из клети высучи. Ведь может выиграть она за рубль один —           до тысячи! До копейки всё вложу. Что им крыться в скрыне*? Всем заграницам             докажу, с кем крестьянство ныне!» — «Эк тебя разобрало́, — фыркнул Пров на Клима, — лезет парень       напролом прямо двери мимо! Нет, дружок, я не таков: моя мошна — тугая. Ищи попроще дураков, словечками пугая. Раздери хоть в крике рот, моя губа — не дура». И Пров от Климовых ворот удалился хмуро. С той поры —       вся дружба впрах. Пуста стоит завалинка. Пров в темноту уйдет на шлях, а Клим союзит валенки. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться