[1926]

Еврей*

(Товарищам из Озета) Бывало,     начни о вопросе еврейском тебе   собеседник         ответит резко: — Еврей?      На Ильинке! Все в одной ли́нийке! Еврей — караты, еврей — валюта… Люто богаты и жадны люто. А тут    им дают Крым! А Крым известен: не карта, а козырь; на лучшем месте — дворцы и розы. — Так врут     рабочим врагов голоса, но ты, рабочий,        но ты — ты должен честно взглянуть в глаза еврейской нищеты. И до сегодня       над Западным краем слышатся отзвуки         стонов и рёва. Это, «жидов»       за бунты карая, тешилась     пуля и плеть царёва. Как будто бы       у крови стока стоишь     у столбцов статистических выкладок. И липнет      пух        из перин Белостока к лежащим глазам,          которые выколоты. Уставив зрачок        и желт и огромен, глядело солнце,        едва не заплакав. Как там —      война         проходила в погроме: и немец,     и русский,          и шайки поляков. Потом демократы         во весь свой мах громили денно и нощно. То шел Петлюра         в батарейных грома̀х, то плетью свистела махновщина. Еще и подвал       от слезы не высох, — они выползали,        оставив нору́. И было     в ихних Мюр-Мерилизах гнилых сельдей        на неполный рубль. И снова     смрад местечковых ям да крови несмытой красная медь. И голод     в ухо орал:          — Земля! Земля и труд       или смерть! — Ни моря нет,       ни куста,           ни селеньица, худшее из худших мест на Руси — место,    куда пришли поселенцы, палаткой взвив        паруса парусин. Эту пустыню       в усердии рьяном какая жрала саранча?! Солончаки сменялись бурьяном, и снова     шел солончак. Кто смерит      каторгу их труда?! Геройство — каждый дым, и каждый кирпич,         и любая труба, и всякая капля воды. А нынче     течет ручьева́я лазурь; и пота рабочего        крупный град сегодня     уже       перелился в лозу́, и сочной гроздью         повис виноград. Люди работы        выглядят ровно: взгляни     на еврея,         землей полированного. Здесь    делом растут          коммуны слова: узнай —     хоть раз из семи, который     из этих двух —            из славян, который из них —         семит. Не нам     со зверьими сплетнями знаться. И сердце     и тощий бумажник свой откроем     во имя        жизни без наций — грядущей жизни        без нищих             и войн!

[1926]

О том, как некоторые втирают очки товарищам, имеющим циковские значки*

1 Двое.    В петлицах краснеют флажки. К дверям учрежденья направляют                шажки… Душой — херувим,          ангел с лица, дверь    перед ними         открыл швейцар. Не сняв улыбки с прелестного ротика, ботики снял       и пылинки с ботиков. Дескать:     — Любой идет пускай: ни имя не спросим,          ни пропуска! — И рот не успели открыть,            а справа принес секретарь         полдюжины справок. И рта закрыть не успели,            а слева несет резолюцию         какая-то дева… Очередь?      Где?        Какая очередь? Очередь —       воробьиного носа короче. Ни чином своим не гордясь,              ни окладом — принял     обоих        зав         без доклада… Идут обратно —         весь аппарат, как брат     любимому брату, рад… И даже     котенок,         сидящий на папке, с приветом       поднял          передние лапки. Идут, улыбаясь,        хвалить не ленятся: — Рай земной,        а не учрежденьице! — Ушли.    У зава       восторг на физии: — Ура!       Пронесло.         Не будет ревизии!.. — вернутьсявернуться