[1926]

Продолжение прогулок из улицы в переулок*

Стой, товарищ!        Ко всем к вам доходит     «Рабочая Москва». Знает    каждый,        читающий газету: нет чугуна,      железа нету! Суются тресты, суются главки в каждое место, во все лавки. А на Генеральной,          у Проводниковского дома — тысяча пудов       разного лома. Надорветесь враз-то — пуды повзвесьте! Тысяч полтораста, а то   и двести. Зѐмли    слухами полны́: Гамбург —       фабрика луны. Из нашего количества           железа и чугуна в Гамбурге      вышла б          вторая луна. Были б       тысячи в кармане, лом   не шлепал по ногам бы. Да, это    не Германия! Москва,     а не Гамбург! Лом   у нас      лежит, как бросят, — благо,    хлеба       лом не просит. Если б    я     начальством был, думаю,     что поделом я бы    кой-какие лбы бросил бы      в чугунный лом. Теперь     перейду         к научной теме я. Эта тема —       Сельхозакадемия, не просто,      а имени Тимирязева. Ясно —     сверху        снег да ливни, ясно —     снизу грязь вам… А в грязи      на аршин — масса    разных машин. Общий плач:       полежим, РКИ подождем. Разве ж     в этом режим, чтоб ржаветь под дождем? Для машины       дай навес — мы      не яблоки моченые… Что   у вас      в голове-с, господа ученые? Что дурню позволено —            от этого                  срам ученым малым        и профессорам. Ну и публика!       Пожалела рублика… Что навес?      Дешевле лука. Сократили б техноруков, посократили б должности — и стройся      без задолженности! Возвели б сарай — не сарай,     а рай. Ясно —     каждый         скажет так: — Ну, и ну!       Дурак-то! Сэкономивши пятак, проэкономил трактор.

[1926]

Тип*

По улицам,      посредине садов, меж сияющих клубных тетерей хулиганов      различных сортов больше,     чем сортов бактерий. * * * По окончании        рабочего дня, стакан кипяченой зажав в кулачике, под каждой крышей Союза бубня, докладывают докладчики. Каждая тема —         восторг и диво — вмиг выясняет вопросы бытья. Новость —       польза от кооператива, последняя новость —           вред от питья. Пустые места        называются — дыры; фиги    растут       на Лиге наций; дважды два       по книгам — четыре; четырежды четыре —           кругом шестнадцать. Устав,    отходят ко сну культпросветчики и видят     сквозь музыку храпа мерненького: Россия,     затеплив         огарок свечки, читает     взасос        политграмоту Бердникова. Сидит,     читает,        делает выписки до блеска      зари        на лысине шара. А сбоку     пишет с него Либединский, стихи    с него       сочиняет Жаров. Иди и гляди —        не жизнь,             а лилия. Идиллия. * * * А пока    докладчики преют, народ почему-то         прет к Левенбрею. Еле в стул вмещается парень, один кулак —        четыре кило. Парень взвинчен.         Парень распарен. Волос штопором.         Нос лилов. Мозг его     чист от мыслей сора. Жить бы      ему        не в Москве,             а на Темзе. Парень,     возможно,         стал бы боксером, нос бы расшиб        Карпантье и Демпси. Что   для него       докладчиков сонм? Тоже    сласть       в наркомпросной доле! Что он     Маркс        или Эдисон? Ему   телефоны выдумывать,             что ли? Мат,   а не лекции         соки корней его. Он   не обучен       драться планово. Спорт —      по башке бутылкой Корнеева, доклад —      этажом обложить у Горшанова. Парень выходит,         как в бурю на катере. Тесен фарватер.         Тело намокло. Парнем разосланы          к чертовой матери бабы,    деревья,        фонарные стекла. В полтротуара болтаются клёши, рубашка-апаш        и кепка домиком. Кулак     волосатей, чем лучшая лошадь, и морда —      на зависть циркачьим комикам. Лозунг дня —        вселенной в ухо! — Все, что знает башка его дурья! Бомба    из матершины и ухарств, пива,    глупости        и бескультурья. Надо помнить,        что наше тело дышит     не только тем, что скушано, — надо    рабочей культуры дело делать так,      чтоб не было скушно. вернутьсявернуться