[1926]

Праздник урожая*

Раньше     праздновался           разный Кирилл да Мефодий. Питье,    фонарное освещение рыл и прочее в этом роде. И сейчас еще       село самогоном весело. На Союзе      великане тень фигуры хулиганьей. Но мы    по дням и по ночам работаем,     тьме угрожая. Одно    из наших больших начал — «Праздник урожая». Праздников много, —           но отродясь ни в России,       ни около не было,     чтоб люди          трубили, гордясь, что рожь уродилась          и свекла. Республика       многим бельмо в глазу, и многим        охота сломать ее. Нас   штык      от врагов          защищает в грозу, а в мирный день —          дипломатия. Но нет у нас       довода          более веского, чем амбар,      ломящийся от хлебных груд. Нету    дела      почетней деревенского, почетнее,     чем крестьянский труд. Каждый корабль пшеничных зерен — это   слеза у буржуев во взоре. Каждый лишний вагон репы — это   смычке новые скрепы. Взрастишь кукурузу в засушливой зоне — и можешь        мечтать о новом фордзоне. Чем больше будет хлебов ржаных, тем больше ситцев у моей жены. Еще завелась племенная свинья, и в школу        рубль покатился, звеня. На литр увеличь молоко коров, и новый ребенок в Союзе здоров. Чем наливней        и полнее колос, тем громче      будет         советский голос. Крепись этот праздник           из года в год, выставляй      — похвалиться рад — лучшую рожь,       лучший скот и радужнейший виноград. Лейся    по селам        из области в область слов    горящая лава: урожай — сила,        урожай — доблесть, урожай увеличившим           слава!

[1926]

Искусственные люди*

Этими —      и добрыми,           и кобры лютѐй — Союз    до краев загружён. Кто делает      этих        искусственных людей? Какой нагружённый Гужо́н? Чтоб долго      не размусоливать этой темы (ни зол,     ни рад), объективно      опишу человека —               системы «бюрократ». Сверху — лысина,         пятки — низом, — организм, как организм. Но внутри      вместо голоса —                аппарат для рожений некоторых выражений. Разлад в предприятии —             грохочет адом, буза и крик.       А этот, как сова, два словца изрыгает:          — Надо согласовать! — Учрежденья объяты ленью. Заменили дело канителью длинною, А этот     отвечает         любому заявлению: — Ничего,     выравниваем линию. — Надо геройство,        надо умение, чтоб выплыть        из канцелярщины вязкой, а этот    жмет плечьми в недоумении: — Неувязка! — Из зава трестом        прямо в воры́ лезет    пройдоха и выжига, а этот    изрекает        со спокойствием рыб: — Продвижка! — Разлазится все,        аппарат — вразброд, а этот,    куря и позевывая, с достоинством        мямлит            во весь свой рот: — Использо́вываем. — Тут надо     видеть         вражьи войска, надо    руководить прицелом, — а этот    про все       твердит свысока: — В общем и целом. — * * * Тут не приходится в кулак свистеть, — как пишется       в стенгазетных листах: «Уничтожим это, —          если не везде, то во всех местах».

[1926]

Письмо писателя В. В. Маяковского писателю А. М. Горькому*

Алексей Максимович,           как помню,               между нами что-то вышло        вроде драки             или ссоры. Я ушел,     блестя        потертыми штанами; взяли Вас      международные рессоры. Нынче — и́наче. Сед височный блеск,          и взоры озарённей. Я не лезу      ни с моралью,            ни в спасатели, без иронии, как писатель       говорю с писателем. Очень жалко мне, товарищ Горький, что не видно       Вас         на стройке наших дней. Думаете —       с Капри,           с горки Вам видней? Вы        и Луначарский —           похвалы повальные, добряки,     а пишущий           бесстыж — тычет    целый день         свои           похвальные листы. Что годится, чем гордиться? Продают «Цемент»          со всех лотков. Вы       такую книгу, что ли, цените? Нет нигде цемента,          а Гладков написал     благодарственный молебен о цементе. Затыкаешь ноздри,          нос наморщишь и идешь     верстой болотца длинненького. Кстати,     говорят,         что Вы открыли мощи этого…     Калинникова. Мало знать      чистописаниев ремёсла, расписать закат        или цветенье редьки. Вот   когда      к ребру душа примерзла, ты      ее попробуй отогреть-ка! Жизнь стиха — тоже тиха. Что горенья?       Даже         нет и тленья в их стихе      холодном          и лядащем. Все   входящие        срифмуют впечатления и печатают      в журнале           в исходящем. А рядом     молотобойцев            ана́пестам учит    профессор Шенге́ли. Тут   не поймете просто-напросто, в гимназии вы,        в шинке ли? Алексей Максимович,           у вас             в Италии Вы       когда-нибудь         подобное             видали? Приспособленность          и ласковость дворовой, деятельность       блюдо-рубле- и тому подобных «лиз» называют многие         — «здоровый реализм». — И мы реалисты,        но не на подножном корму,    не с мордой, упершейся вниз, — мы в новом,       грядущем быту,              помноженном на электричество         и коммунизм. Одни мы,      как ни хвали́те халтуры, но, годы на спины грузя, тащим     историю литературы — лишь мы     и наши друзья. Мы не ласкаем        ни глаза,            ни слуха. Мы —     это Леф,         без истерики —                  мы по чертежам       деловито           и сухо строим     завтрашний мир. Друзья —      поэты рабочего класса. Их знание      невелико́, но врезал      инстинкт          в оркестр разногласый буквы    грядущих веков. Горько    думать им         о Горьком-эмигранте. Оправдайтесь,        гряньте! Я знаю —      Вас ценит             и власть              и партия, Вам дали б всё —         от любви             до квартир. Прозаики      сели        пред Вами            на парте б: — Учи!     Верти! — Или жить вам,        как живет Шаляпин, раздушенными аплодисментами оляпан? Вернись     теперь        такой артист назад    на русские рублики — я первый крикну:         — Обратно катись, народный артист Республики! — Алексей Максимыч,          из-за ваших стекол виден    Вам      еще        парящий сокол? Или   с Вами      начали дружить по саду     ползущие ужи? Говорили      (объясненья ходкие!), будто    Вы      не едете из-за чахотки. И Вы    в Европе,        где каждый из граждан смердит покоем,         жратвой,             валютцей! Не чище ль      наш воздух,           разреженный дважды грозою     двух революций! Бросить Республику          с думами,               с бунтами, лысинку     южной зарей озарив, — разве не лучше,        как Феликс Эдмундович, сердце     отдать        временам на разрыв. Здесь    дела по горло,          рукав по локти, знамена неба       алы́, и соколы —       сталь в моторном клёкоте — глядят,     чтоб не лезли орлы. Делами,     кровью,        строкою вот этою, нигде    не бывшею в найме, — я славлю      взвитое красной ракетою Октябрьское,       руганное           и пропетое, пробитое пулями знамя! вернутьсявернутьсявернуться