[1926]

«МЮД»*

Додвадцатилетний люд, выше знамена вздень: сегодня     праздник МЮД, мира    юношей        день. Нам   дорога       указана Лениным, все другие —       кривы́ и грязны́. Будем    только годами зе́лены, а делами и жизнью          красны́. Не сломят      сердца и умы тюремщики       в стенах плоских. Мы знаем      застенки румын и пули    жандармов польских. Смотрите,      какая Москва, французы,      немцы,         голландцы. И нас чтоб      пускали к вам, — но чтоб не просить          и не кланяться. Жалуются —       Октябрь отгудел. Нэповский день —          тих. А нам    еще много дел — и маленьких,       и средних,           и больших. А с кем     такое сталось, что в семнадцать         сидит пригорюнивши, у такого —      собачья старость. Он не будет       и не был юношей. Старый мир       из жизни вырос, развевайте мертвое в дым! Коммунизм —        это молодость мира, и его    возводить        молодым. Плохо,     если       одна рука! С заводскими парнями           в паре выступай     сегодня         и сын батрака, деревенский       вихрастый парень! Додвадцатилетний люд, красные знамена вздень! Раструбим      по земле          МЮД, малышей      и юношей день.

[1926]

Две Москвы*

Когда автобус,        пыль развеяв, прет    меж часовен восковых, я вижу ясно:       две их, их две в Москве —          Москвы. 1 Одна —     это храп ломовий и скрип. Китайской стены покосившийся гриб. Вот так совсем        и в седые века здесь    ширился мат ломовика. Вокруг ломовых бубнят наобум, что это     бумагу везут в Главбум. А я убежден,       что, удар изловча, добро везут,       разбив половчан. Из подмосковных степей и лон везут половчанок, взятых в полон. А там,    где слово «Моссельпром» под молотом       и под серпом, стоит    и окна глазом ест вотяк,    приехавший на съезд, не слышавший,        как печенег, о монпансье и ветчине. А вбок    гармошка с пляскою, пивные двери лязгают. Хулиганьё      по кабакам, как встарь,      друг другу мнут бока. А ночью тишь,        и в тишине нет ни гудка,       ни шины нет… Храпит Москва деревнею, и в небе     цвета крем глухой старухой древнею суровый     старый Кремль. 2 Не надо быть пророком-провидцем, всевидящим оком святейшей троицы, чтоб видеть,       как новое в людях рои́тся, вторая Москва        вскипает и строится. Великая стройка         уже начата. И в небо     лесами идут там   почтамт, здесь    Ленинский институт. Дыры    метровые        по́том поли́ты, чтоб ветра быстрей          под землей полетел, из-под покоев митрополитов сюда чтоб      вылез         метрополитен. Восторженно видеть          рядом и вместе пыхтенье машин         и пыли пласты. Как плотники        с небоскреба «Известий» плюются      вниз         на Страстной монастырь. А там,    вместо храпа коней от обузы гремят грузовозы,         пыхтят автобу́сы. И кажется:      центр-ядро прорвало̀ Садовых кольцо         и Коровьих вало́в. Отсюда     слышится и мне шипенье приводных ремней. Как стих,     крепящий бо́лтом разболтанную прозу, завод «Серпа и Молота», завод «Зари»       и «Розы». Растет представленье           о новом городе, который     деревню погонит на корде. Качнется,      встанет,          подтянется сонница, придется и ей        трактореть и фордзониться. Краснеет на шпиле флага тряпи́ца, бессонен Кремль,         и стены его зовут работать        и торопиться, бросая     со Спасской           гимн боевой. вернутьсявернуться