[1926]

Московский Китай*

Чжан Цзо-лин        да У Пей-фу             да Суй да Фуй — разбирайся,      от усилий в мыле! Натощак     попробуй         расшифруй путаницу      раскитаенных фамилий! * * * Эта жизнь      отплыла сновиденьем, здесь же —       только звезды             поутру утрут — дым   уже     встает над заведением: «Китайский труд». Китаец не рыбка, не воробей на воротах, надо    «шибака» ему работать. Что несет их       к синькам           и крахмалам, за 6 тысяч верст        сюда           кидает? Там   земля плохая?         Рису, что ли, мало? Или   грязи мало        для мытья            в Китае? Длинен всегда день труда. Утюг сюда, утюг туда. Тихо здесь,      коты         лежат и жмурятся. И любой     рабочий         защищен. А на родине       мукденцы           да маньчжурцы… Снимут голову —         не отрастишь еще. Тяжело везде, да не надо домой, лучше весь день гладь    да мой! У людей     единственная            фраза на губах, все одно и то же,         явь ли,            или сон: — В пятницу       к двенадцати             пять рубах! — — В среду      к обеду         семь кальсон! — Не лучший труд — бумажные розы. Мальчишки орут: — У-у-у!     Китаёзы! — Повернется,       взглядом подарив, от которого       зажглось           лицо осеннее… Я     хотя    совсем не мандарин, а шарахаюсь       от их косения. Знаю,    что — когда         в Китай             придут                октябрьские повторы и сшибется       класс о класс — он покажет им,        народ,           который косоглаз.

[1926]

Передовая передового*

Довольно      сонной,         расслабленной праздности! Довольно      козырянья          в тысячи рук! Республика искусства           в смертельной опасности — в опасности краска,          слово,             звук. Громы     зажаты        у слова в кулаке, — а слово     зовется        только с тем, чтоб кланялось        событью            слово-лакей, чтоб слово плелось          у статей в хвосте. Брось дрожать        за шкуры скряжьи! Вперед забегайте,         не боясь суда! Зовите рукой       с грядущих кряжей: «Пролетарий,       сюда!» Полезли     одиночки          из миллионной давки — такого, мол,         другого          не увидишь в жисть. Каждый     рад       подставить бородавки под увековечливую          ахровскую кисть. Вновь    своя рубаха         ближе к телу? А в нашей работе         то и ново, что в громаде,        класс которую сделал, не важно      сделанное           Петровым и Ивановым. Разнообразны        души наши. Для боя — гром,         для кровати —               шепот. А у нас     для любви и для боя —               марши. Извольте     под марш          к любимой шлепать! Почему     теперь        про чужое поем, изъясняемся       ариями          Альфреда и Травиаты? И любви     придумаем          слово свое, из сердца сделанное,          а не из ваты. В годы голода,        стужи-злюки разве    филармонии играли окрест? Нет,   свои,      баррикадные звуки нашел    гудков       медногорлый оркестр. Старью     революцией          поставлена точка. Живите под охраной          музейных оград. Но мы    не предадим          кустарям-одиночкам ни лозунг,      ни сирену,             ни киноаппарат. Наша   в коммуну        не иссякнет вера. Во имя коммуны         жмись и мнись. Каждое     сегодняшнее дело             меряй, как шаг     в электрический,            в машинный коммунизм. Довольно домашней,          кустарной праздности! Довольно      изделий ловких рук! Федерация муз        в смертельной опасности — в опасности слово,          краска             и звук. вернутьсявернуться